Страница 4 из 5
– И ты ему виной! – раздался за моей спиной рокочущий бас.
Я обернулся – и увидел, как прямо из зубца у противоположного края площадки сквозь каменную кладку проявляется великанская фигура. Это был человек мощного телосложения, с пышной каштановой гривой волос и такой же бородой, наряженный в коричнево-красный жупан. На правой стороне его груди располагался затейливый герб: кентавр, у кентавра из афедрона торчит змея, в которую сам он целится из лука. Рожа у гербовой фигуры – преестественная, со шкиперской бородкой ровно такого же цвета, как и у этого гигантского типа!
– Однако! – Этот герб доконал меня окончательно. Я не знал – смеяться мне или плакать! – Еще один любитель перекладывать с больной головы на здоровую! Ты чьих будешь, боярин?
Он шагнул ко мне – росточком-то Бог дяденьку не обидел, метра два точно! Я и сам немаленький, но на этого смотрел снизу вверх, как на воспитательницу в детском садике. Навис надо мной, понимаете ли, авторитетом пытается давить…
– «Боярин»? – пророкотал он. – Я – князь Семен Гольшанский, и ты сейчас пойдешь со мной!
И ухватил меня за рукав дохи своей лапищей!
Знаете, я не люблю, когда чужие люди лезут в мое личное пространство. Хлопают по плечу, крутят пуговицы, обнимаются… Особенно когда такое проворачивают двухметровые дяденьки! Такими людьми обычно движет самоуверенность, вера в свои магические и физические силы, в собственный авторитет и непогрешимость… Подобный уровень самомнения и завышенной самооценки обычно не предполагает удара затупленной двусторонней секирой в междудушье, точно.
– Ауч! – сказал князь Семен Гольшанский жалобным голосом и рухнул на колени, инстинктивно прижимая руки к травмированным причиндалам.
– С меня достаточно, – вздохнул я и приложил его секиркой еще раз – плашмя, по башке, – а потом спрятал оружие в недрах лисьей дохи. – Сапега, оказывается, еще ничего – в плане адекватности. Вот уж верно: змеиное кубло! Как же мне хочется отсюда свалить, а! Пошли бы они к бесам все вместе, эти вельможные и ясновельможные!
В душе моей именно в этот момент поселилась зеленая тоска. Мне стало плохо физически, аж под ложечкой засосало. Захотелось назад – в уютную земщину, в Вышемир, в свою квартирку в местной «хрущевке» с Ясей чай пить на подоконнике, или даже в кабинет школьный, рассказывать детям о причинах распада Балканской Федерации…
– ТАК СВАЛИ! КТО ТЕБЕ МОЖЕТ ПОМЕШАТЬ? – прогремел голос дракона. – НЕ ХОЧЕШЬ ЖЕЧЬ ПРЯМО СЕЙЧАС? ТОГДА ПОШЛИ ОНИ ВСЕ В ЖОПУ!
Я глянул еще раз на корчащегося Гольшанского, на лютую сечу вокруг, на столбы дыма… А потом отступил к самому краю площадки на вершине башни, набрал полную грудь воздуха – и сиганул вниз!
Сначала в лицо мне ударил ветер, в ушах засвистело, а потом – раздался жуткий треск, и зуд в спине внезапно прошел! Я как будто почувствовал опору руками, да что там – руками: всем своим существом! Словно ухватил небо в ладони, меня распирало от дикого восторга, я увидел облака близко-близко и вдруг понял: у меня – крылья!
Я лечу!!!
Глава 5. Инвестиции
– …до сих пор гадают, чем вызвана череда странных пожаров в имениях великих кланов. И если горящий замок Браслава можно объяснить начавшейся междуусобицей среди магнатских родов и боестолкновениями на территории домена Сапег, то провалившаяся крыша Гольшанского замка или сгоревший флигель лидского имения Пацов, не говоря о возгорании верхних этажей донжона Копыльской цитадели Олельковичей, весьма таинственны. – Лысый ведущий в телевизоре повернулся к зрителям в профиль. – Четыре пожара магнатских замков за сутки? Совпадение? Не думаю!
– Не думает… – Рикович побарабанил пальцами по грязной столешнице. – И я не думаю.
Мы сидели в удивительно зачумленной забегаловке, настолько дрянной, что мне казалось – таких в Минске и не осталось вовсе! Минск – город ухоженный, три его части – опричная, земская и принадлежащая аристократам – постоянно соперничали друг с другом, щеголяя чистотой тротуаров, изяществом фасадов и яркой иллюминацией. А тут – засиженный мухами портрет Государя, кофе «три в одном» в пластиковых стаканах, вонючие жирные чебуреки и какой-то доисторический огромный телевизор на выкрашенной бледно-голубенькой краской кривоватой стене. И над дверью-ПВХ – висюлька-бренчалка, которая цеплялась за макушку всякого входящего, кто был выше среднестатистического кхазада.
Сыскарь покачался на пластиковом стуле, оценивающе посмотрел на меня и проговорил:
– Так вот, никто не думает, что это совпадение. Все ищут причины. Кто-то говорит, что произошедшее – такой странный хтонический инцидент: мол, вылетела тварь, полетала, пожгла и улетела. Тем паче – остаточные хтонические эманации во всех трех… даже – четырех случаях читаются. А приборы сбоят. И артефакты – тоже. Другие говорят – это проделки демонологов. Мол, демон с рыжим мехом и адскими крыльями, небывалой силы, может быть, даже из духов злобы поднебесной… Кто-то из аристократов взрастил редкого специалиста и теперь натравливает на конкурентов.
– НОРМАЛЬНЫЕ КРЫЛЬЯ! – возмутился дракон. – САМ ТЫ АДСКИЙ!
А я помалкивал и слушал его дальше. Я уже изучил Ивана Ивановича: если он не брызгал слюной и не бегал по потолку, а вот так вот спокойно излагал свои мысли, это значило – в целом сам Рикович и весь Сыскной приказ не против происходящего. У меня к ним тоже была парочка вопросов, но один из них задавать было рано, а второй стоило задать кому-то рангом повыше.
Целовальник продолжал рассуждать вслух:
– Третьи считают, что сие – дело рук какого-то жутко мощного зоотерика. Но летающих зоотериков не бывает, как не бывает хоббитцев и снежных человеков…
– А что считает Сыскной приказ? – поинтересовался я.
– А Сыскной приказ считает, что аристократы охренели и горящие крыши пойдут им на пользу, – ухмыльнулся рыжий менталист. – Горящие задницы, впрочем, тоже. Пусть бесятся! Воруют, понимаешь, наших консультантов, пользуясь их юридической безграмотностью! На кой черт ты пошел в Троицкое предместье? Почему такси на другой стороне дороги не подождал?
– Однако я не думал… – Я ведь не мог ему напрямую сказать, что такое положение дел, когда на разных сторонах улицы – разная юрисдикция, мне и в голову прийти не могло!
По меркам Земли, а особенно – привычной мне Беларуси, это было чистым бредом! Твердь же, и здешняя Россия, и Беларусь в ее составе – все это выглядело как лоскутное одеяло, и запутаться в этих лоскутах было проще простого. Тем более – для человека неместного. Да и в аристократах я без году неделя, не успел еще базу выучить – что, кто и кому должен и чем обязан, и где могу ходить гоголем, а где – получить по шапке. Хотя, например, с объявлением войны Сапегам получилось ловко, еще и с прибытком остался! За это я собой прямо горжусь!
– Сначала лысый этот не думал, – Рикович мотнул головой в сторону телевизора, откуда ведущий продолжал вещать о происках темных сил и заговоре хоббитцев. – Теперь ты не думаешь… Ты как легализоваться-то собираешься? Тут ведь стоит копнуть глубже, и обнаружится, что сгоревшие уголовники в Вышемире и крыша дворца Олельковичей были атакованы из одного и того же биологического огнемета, такое дело… Тебе нужно алиби, Пепеляев!
– В смысле? – Я сделал невинное лицо. – А зачем мне выкручиваться? Если ты меня не возьмешь за жабры – никто не возьмет. Меня всего два дня не было и три ночи! Де-юре – я на курсах повышения квалификации! Старостиха мне «энки» не ставила, формально я присутствовал на всех лекциях. На практическую часть завтра утром пойду, посмотрю на открытые уроки столичных педагогов. А потом нам обещали системно-векторную психологию, мол – настоящее откровение от какой-то звезды из Минского педагогического университета имени Яна Амоса Коменского.
– Системно-векторная психология – это где про шкурных, писечных и жопных? – поинтересовался сыскарь, с сомнением глядя в стаканчик с растворимым кофе.
– Про кожаных, уретральных и анальных, ага, – закивал я. – И про всяких других тоже… Это можно послушать, по крайней мере – звучит забавно. Может, психологушка еще попадется симпатичная… Чего ты на меня так смотришь, я Вишневецкую люблю и без всякой задней или передней мысли о психологушках говорю! Мне просто нравится смотреть на красивых и умных женщин. Это самое прекрасное зрелище в мире!
– Зубы мне не заговаривай! У нас проблема посерьезнее! Как решать будем? – сделал строгий вид Рикович.
– Проблема? А! Да! Однако могу ли в Минске зашить доху я? – По задумке, вопрос должен был прозвучать легко и непринужденно.
– А? – Глаза Риковича стали квадратными.
– Дал маху я, порвал доху. Теперь зашить ее хочу! – Меня просто распирало, хотелось выдать скороговорку целиком.
– Что ты такое несешь, Пепеляев? Ты вроде интеллигент, культурный человек!
– Сапега подарил мне доху на лисьем меху! – Смех подступал к горлу, заставлял говорить в рифму, но я сдерживался – хоть и с трудом. – Теперь надо зашить – от лопаток до ягодиц, две дырки… Есть специалист у вас?
– Доху, значит! На лисьем меху? – Глаза Риковича прищурились. – И два разреза – до самой задницы… Как оно, в дохе-то, на высоте пары сотен метров? А химчистка тебе не нужна? Не закоптил ли ты свои меха? Или мехи?
– Химчистка – дело житейское, – улыбнулся я в ответ. – Ты мне, Иваныч, дай ответ: так есть кто в Минске или нет?
– Задолбал! – сказал он. – В следующий раз я постараюсь скормить тебя полякам, чтобы ты им всю Речь Посполитую сжег к чертям! Нет, определенно – тебе нужно пообщаться с паном атаманом, Бабаем нашим Сарханом Хтоническим! Вы чем-то неуловимо похожи… Как-то раз его заперли в тюрягу, в Бурдугуз, где маньяки, убийцы, разбойники и прочие ублюдки просто кишат! И знаешь, что он сказал?
– А? – Этот Бабай, похоже, тут здорово наследил и вообще был парнем харизматичным, если его так часто поминают!
– «Это не меня заперли с вами, это вас заперли со мной!» – процитировал Рикович. – А потом он стал кидаться людями и петь революционные песни в систему оповещения. И разнес им всю хату… Вот я и думаю: может, мне выгоднее раздуть всю эту тему? Пусть тебя снова похитят, а? Пшеки там или авалонские эльдары… А нам меньше работы останется!
– Это же шутка, да? – покосился на него я. – Мне не понравилось быть похищенным. Кормят плохо, ничему, ять, не учатся, за рукава хватают и зеркальце не дают. Говорят – им можно уничтожить противника, представляешь?
– Идиотизм какой! – откликнулся сыскарь. А потом задумался: – Хотя-а-а-а…
– С дохой-то поможешь? – Я встал со своего места. – И зачем мы в такой дыре встречались-то? Почему в «Васильки», например, не пошли? Там дранички – просто объедение.
– Конспирация! – воздел указательный палец Рикович. – А с дохой – не помогу! Я в Сыскном приказе работаю, а не в магазине «Мир кожи и меха!» Сам разбирайся… Чего стоишь? Расплачивайся, мне командировочных не выдали… Не напасешься командировочных за вами, бедолагами, по Россиюшке кататься! То один, то другой… Задолбали!
В общем – я так и не понял из этой странной встречи: мое похищение было вопиющим провалом Сыскного приказа или супер-дупер-жупел секретной операцией?
– НА ПОЛШИШЕЧКИ, – сказал дракон. – ЧТО ЗА СУПЕР ЖУПЕЛ, КОГДА ТЫ НИКАК ИСТИННЫЙ ОБЛИК ПРИНЯТЬ НЕ ХОЧЕШЬ? ИЗВРАЩЕНЕЦ. КРЫЛЬЯ ЕСТЬ, ОГОНЬ ЕСТЬ – ДРАКОНА НИКТО НЕ ВИДЕЛ! ЭТО КАК ЖЕНЩИНУ ЧЕРЕЗ ТРУСЫ ИМЕТЬ. ПОЗОРИЩЕ…
– Это ты – позорище. Что за пошлые метафоры? И вообще – доха бы порвалась, – отбрил я тихонько, чтобы сыскарь не услышал. – Доху я жалею. Классная вещь!
* * *
– Доху? – раскатисто засмеялся Мечик на том конце телефонной связи. – На лисьем меху? Да запросто! У Броника есть знакомый, мы ему после охоты всегда шкуры сдаем. Такие штуки делает – закачаешься! Айн момент, все будет. А пропал-то ты куда?
– Вторая работа, понимаешь? Настоящая подстава, неожиданная командировка… – почти не соврал я. – Чуть ли не силком меня из такси достали, и все – режим секретности и такое прочее… Ни позвонить, ни предупредить. С меня ужин, приглашаю вас в «Васильки»! Возьмем «Зубровку», или что вы там пьете? В общем – готов принести искренние извинения в любом формате, некрасиво получилось. Пол-Беларуси облете… объехать пришлось!
– На Министерство магии, что ли, работаешь? Ты же нулевка – наверное, по артефактам привлекают, м-мм? – Мечик, хоть и выглядел как настоящий рокер и франт, был дядькой умным и проницательным.
– Почти, почти, – не стал отрицать я. – В общем, вышло то, что вышло. Если вы с Броником договоритесь и мы встретимся – я буду только за. Тем более – тема для разговора никуда не делась.
– Верно, верно… Давай сейчас я с братцем созвонюсь, решим тему с дохой и тебе маякнем. Отбой!
Эти двое оказались настоящей находкой. Буквально через пять минут мне перезвонил Броник и сказал:
– Никаких «Васильков» и прочих глупостей! Никуда не уходи, стой где стоишь! Мы все втроем едем на баню к директору дурдома! Будем есть лося и пить божоле! Сейчас заедем!
И заехали – на крохотной «Жужелице»! «Жужелица» – это электрокар местного производства. Как раз Гуттен-Чапские у себя в Станьковом Ключе, в своей юридике на автозаводе и производили. Эдакая смесь «Фольксвагена-жук» и мерседеса А-класса. Элегантно, но миниатюрно!
– Это, конечно, не «Урса», – хохотнул Мечик, открывая мне заднюю дверь, – но для города – самое то. Беда тут с парковочными местами! Залезай, поедем!
– Вы знаете, что есть лося в бане у директора дурдома – это звучит очень интригующе? – поинтересовался я, втискиваясь на сиденье.
– Появление лисьей дохи во время курсов повышения квалификации и необходимость ее зашить тоже интригуют! – парировал Броник.
Мечик – младший из братьев Машевских, подтянутый, мускулистый, с длинными, до плеч волосами – выглядел намного моложе своего возраста и походил то ли на эльфа-лаэгрим, то ли на индейца из фильмов с Гойко Митичем. Он любил неформальную одежду: косухи, рваные джинсы, носатые кожаные сапоги. Броник – лысый, с бородкой, как у злодеев-русских из американских фильмов, с орлиным носом и выразительными глазами, тоже крепкий, но не такой подкачанный, – предпочитал в одежде практичность: брюки карго, свитера… Хотя, судя по тем костюмчикам, в которых они явились на мою давешнюю дуэль с Кшиштофом, дядьки оба были те еще щеголи.
– Сначала завезем доху в починку, а потом – едем к нашим инвесторам, – пояснил Мечислав Машевский, лихо выруливая на проспект Эльфийских Добровольцев. – И директор дурдома – то бишь главврач Специального Великокняжеского центра психического здоровья – один из них. Завальня его фамилия, он чем-то на тебя похож – имеет деньги, влияние, собственную частную клинику, а работает на государевой работе… Идеалист!
– А кто там еще будет? – уточнил я. – Какие-то важные господа?
– Вот на месте и посмотришь. Все люди солидные, компетентные, обеспеченные, и при этом – мировые мужики. Сначала – доха, потом – ко мне за лосем, а потом сразу в баньку! – заявил Бронислав и вдруг запел чистым лирическим тенором:
– В таверне много вина, там пьют бокалы до дна…
– …и скрипка тихо, без слов,
Играет «Танго цветов»!
– подхватил Мечислав ровно в тон, лихо разворачиваясь на перекрестке и выруливая в сторону Жданович.
Я бес знает где слыхал эти строчки, но дядьев заслушался – очень музыкальные у меня родственнички. Так и доху закидывали в ремонт, и за лосем, который оказался парой огромных кусков карбонада и шурпой в кастрюле-скороварке, мы ехали под аккомпанемент дуэта братьев Машевских. Их репертуар состоял из песен, мне смутно знакомых, слышанных то ли в вышемирских дворах, то ли во время службы в Поисковом. Или это Гоша слышал, а я нет?
– …А у нее такая маленькая грудь
И губы алые, как маки…
– напевал Мечик, паркуясь на склоне холма, у ворот большого дома с увитым виноградником навесом во дворе.
– …Уходит капитан в далекий путь
И любит девушку из Нагасаки…
– вторил Броник, вылезая из машины.
– А ничего, что я с пустыми руками? – Мне вдруг стало неловко. – Хоть что-то, наверное, должен был прихватить…
– Мы уже прихватили. Держи шурпу! Ну и споешь что-нибудь, у нас так принято, – отрезал Мечислав и всучил мне в руки кастрюлю. – Идем!
Он почти по-хозяйски открыл калитку, сделал приглашающий жест и повел меня по очищенной от снега дорожке мимо виноградника с покрытыми инеем, не до конца опавшими листьями, мимо горящих желтым теплым светом окон большого дома и страшной-страшной псины, которая высунула свою огромную башку из будки и провожала нас янтарным взглядом.
– Свои, Зигмунд, – махнул ему рукой Броник.
Собакена звали Зигмундом! Может – в честь Фрейда? Так или иначе – пес шмыгнул носом, открыл пасть, показав розовый язык – и, клацнув зубами, ее захлопнул. А потом, судя по стуку о стенки будки, завилял хвостом внутри нее, давая свое собачье благословение на дальнейший проход к бане.
Баня у директора дурдома была серьезная. Большой светлый бревенчатый сруб с резными наличниками, крыльцом, с обустроенной для чаепития или какого угодно другого пития террасой, флюгером в виде парусника и оранжевой гирляндой из огоньков – по окоему крыши. В такой бане, наверное, можно жить!
– Пойдем, пойдем! Чуешь, как пахнет? Они уже парятся там!
Пахло дымком и банным запахом, тем самым. Вдруг дверь отворилась, и вместе с клубами пара и горячего воздуха на крыльцо вышел большой голый мужик с седыми кудрявыми волосами, широкими плечами и лицом как у Тиля Швайгера.
– Хуябенд! – по-гномски поздоровался он. – Вот только вас и не хватало. А это ваш племяш?
– Пепеляев моя фамилия, – кивнул я и ответил на рукопожатие. – Школьный учитель и рыцарь – с недавних пор.
– Мраговский! – откликнулся голый мужик. – Частный инвестор, меценат, филантроп, застройщик. К вашим услугам!
– Две-ерь! – закричали из бани.
Мы быстренько ломанулись внутрь и стали раздеваться. Нам навстречу вышел плотный дядька – лысый и усатый, с полотенцем на чреслах.
– А представьте-ка меня, господа Машевские, этому молодому человеку! – положив руки на свое великолепное пузо, проговорил он.
– Это Януш Петрович Завальня, тот самый директор дурдома и наш гостеприимный хозяин, – пояснил Мечислав. – А это – Георгий Серафимович Пепеляев-Горинович, землевладелец, школьный учитель и таинственный тип!
– Таинственные типы – это наш контингент! – обрадовался Завальня. – Что ж, теперь наш клуб выдающихся джентльменов в полном составе! Давайте сюда своего лося, вам срочно нужно попариться, выпить божоле – и можно обсуждать дела!
И мы немедленно последовали его совету и пошли париться, попутно знакомясь с остальными членами клуба. Все это оказались мужчины самых разных возрастов: очень молодой Сивоха – красавец лет двадцати; взрослый, интеллигентный, толстый Латышевич и худой, носатый и лысый Чубкевич. Сивоха являлся вроде как айтишником – почти гениальным и очень перспективным, Латышевич занимался логистикой и грузоперевозками, Чубкевич – работал в сфере обеспечения безопасности частных предприятий.
Дел никто в разговоре поначалу не касался: трепались о погоде, новостях, музыке. Между заходами в парилку – ели лося и пили божоле. Этим словом они называли молодое вино, разбавленное газированной минералкой! Честно сказать – после бани заходило на ура! Скоро появилась гитара и стала переходить из рук в руки.
– А Дикий Запад,
Страна скалистых гор,
Страна чудовищ
И голубых озер,
Куда ни кинешь
Свой соколиный взгляд —
Всюду черти полосатые стоят!
– Мечик тряс своей индейской шевелюрой и выдавал перебор, который пробирал до костей.
Ты-тын, тыдын, тын-тын! – звенели струны.
Мужчины стучали по столу в такт, Броник подпевал:
