Я расскажу, – ты услышишь, я знаю!..
Может, на всю жизнь запомнишь меня,
Только на сердце не станет огня,
В день, когда снова тебя повстречаю.
Здесь начинаются наши дороги,
Скрестятся ль снова – попробуй пойми,
Ты на прощанье подарок возьми,
И не давай места в сердце тревоге.
…Мне говорили, что лучше молчать, -
Тишина сердца любви помогает.
Жаль, что так поздно порой расцветает,
Жаль, что так больно потом вспоминать…
…Тишина у костра не нарушалась даже одышкой мэмы Софур. Нянька промокала глаза несвежим платком, бесшумно, явно задумавшись о своём, а восхищение на лице Густава освещало собравшихся ярче, чем уголья затухавшего костра. И всё же их света оказалось достаточно, чтобы Камилла встретилась взглядом с Патриком.
– Отец щедро одарил тебя, дитя, – судя по голосу, пэр Доминик улыбался. – А значит, щедро и спросит. И пригодится тебе, чадо, каждый из твоих талантов…
Паладин мгновенно вскочил на ноги, едва уловив слабое движение кистью. Старый духовник тяжело опёрся на посох, на локоть пэра Патрика, и, благословив присутствующих, отправился в медленный путь обратно к повозке. Вслед за ним задумчиво разошлись остальные, единодушно, но немногословно выражая восхищение голосом молодой спутницы.
Камилла вяло улыбалась в знак благодарности, беззастенчиво отвернувшись от восторженного Густава. Подцепив расчувствовавшуюся няньку под локоть, дочь Рыжего барона кивнула пэру Нильсу, который тотчас услужливо подставил плечо мэме Софур с другой стороны, и двинулась в сторону повозки.
– Ох, ллейна Камилла, – только и вздохнула нянька, укладываясь спать.
Ни слова больше не прибавила, что для словоохотливой мэмы Софур оказалось верхом деликатности, шумно повздыхала перед сном, но, уставшая за день, заснула быстро. Камилла смотрела в темноту ещё долго, прежде чем наконец смежить веки.
Богатое наследство, жажда отобрать своё, предвкушение борьбы и сладкой жизни внезапно отступили. Ехать в столицу хотелось всё меньше, сидеть у костра – всё больше. И смотреть, смотреть в теплоту ореховых глаз, с грустью понимая, что слишком другой, слишком чистый, слишком…
Слишком видит насквозь, а оттого – какими ухищрениями перехватить хоть частичку этого тепла? Видно же.
Дочь Золтана Эйросского перевернулась на другой бок, спрятала лицо в рулоне собственной одежды, служившей подушкой, и затихла.
Утром караван тронулся рано. День прошёл тоскливо: караван сделал привал лишь единожды, и повидаться с пэром Патриком Блаунтом, как ни выглядывала Камилла, не удалось. Да и то сказать – теперь стесняло и собственное не слишком изысканное платье, перешитое из запасов покойной матери, и старая шаль, которую самое время на половую тряпку пустить. Даже купленная мэмой Софур новенькая накидка, и впрямь прехорошенькая, бежевая, с тонкой вышивкой по краю – отчего-то не порадовала.
Немного скрасила долгий и тряский день тоненькая плиточка заморской сладости, которую мэма Софур, воровато оглядываясь на задремавшего пэра Нильса, протянула воспитаннице.
– Снова у соседей стащила? – хмуро поинтересовалась дочь Рыжего барона.
– Да у них много, – успокоила Камиллу нянька. – Сколько тащу, а из мешка не убывает. Не заметят даже!
Настроение и так скатилось ниже некуда, а оттого на выволочку старой няньке сил не осталось. Камилла сгрызла коричневое лакомство и немного повеселела.
К вечерней стоянке настроение снова ухудшилось. Камилла посмотрелась в серебряное зеркальце, поправила то, что можно поправить, закрыла накидкой то, что нельзя, выпустила несколько медных локонов из нехитрой причёски, и со вздохом выбралась из повозки.
Костёр в этот раз устраивал Густав, блеснув кулинарным талантом из снесённых к общему котлу харчей. Каша у повара с Ближних Островов получилась и впрямь потрясающей – ароматной, с душистыми травами, без единого комочка – и буквально таяла во рту. К каше повар приготовил и лепёшки, странного зеленоватого цвета, но на вкус нежнейшие, мягкие и отдающие мёдом.
– Для тебя старается, – буркнула мэма Софур, улучив минуту.
Камилла отставила тарелку с кашей и оглядела спутников. В их части каравана тех ни прибавилось, ни убавилось: всё те же лица у костра. Камилла вздохнула и вскользь глянула на оставленные повозки.
И улыбнулась, не владея враз посветлевшим лицом.
– Вечер добрый, отец! – первым поздоровался Густав. – Только вас и ждали!
Пэр Доминик улыбнулся, присел на спешно принесённое торговцем полено, и кивнул паладину, показывая, что дальше справится сам.
Тот огляделся и сел на единственное свободное место, рядом с пэром Нильсом. Поставил на расстеленной тряпице мешочек с засахаренными фруктами:
– Угощайтесь.
Густав попробовал первым, за ним потянулись остальные. Мэма Софур буркнула на ухо Камилле, что лучше бы принёс того, коричневого и сладкого, а Камилла не сводила глаз с паладина. Тот, кажется, тоже лицом не владел, потому что улыбался в ответ так же открыто, не сводя с неё внимательных глаз.
Спеть в этот раз Камиллу упрашивали сразу все. Она не отнекивалась: отчего не спеть? Если и голосом Отец не обделил, и настроение появилось, и впечатлить ещё больше хотелось.
В этот раз пелось о весёлом, лёгком и возвышенном; торговец ухмылялся, набивая трубку табаком; семья переселенцев дружно хлопала в ладоши, пэр Нильс многословно и витиевато восхищался, мэма Софур хмыкала, а Густав не сводил влюблённых глаз ни на минуту. Даже вскипевшие в котелке фрукты едва не прозевал.
– До столицы два дня осталось, – вздохнул молодой повар, подсаживаясь к Камилле. – Дорогая Камилла… я хотел…
Дочь Рыжего барона вскочила, быстро извинилась и юркнула к повозке. Ох, не вовремя влез Густав со своими признаниями да прошениями!..
Там, у повозок, куда почти не доходил свет костра, её и нашёл паладин.
– Вас что-то гложет, ллейна Камилла. Я заметил.
Дочь Золтана Эйросского обернулась, вгляделась в спокойное лицо преследователя и медленно выдохнула. Нет, с таким серьёзным лицом к девушкам не подходят. С романтическим интересом – не подходят. Наверняка его только что-то особое интересует – паладины, они такие, всё должны знать.
– Вы когда-то стремились к чему-то, только чтобы на полпути понять, что и не хотите этого больше, пэр Патрик? – тяжело поинтересовалась она.
– Сомнения – случались, – признал Блаунт. – Но это только сомнения. Нужно уважать свой выбор, сделанный однажды.
– Но ведь тогда, однажды, вы могли и ошибиться, – заметила Камилла. – Что теперь?
– Надо признать ошибку. Но для этого нужны действительно веские причины. О чём вам жалеть, ллейна Камилла?
Дочь Рыжего барона тяжело вздохнула, вгляделась в звёздное небо и заговорила:
– Да о том, что своими ногами иду посмешищем становиться. Взгляните на меня, пэр Патрик, – Камилла развела руками, отчего новая накидка соскользнула с плеч, повисла на локтях. – Разве я похожа на благородную ллейну? Пэр Нильс говорит, следует первым делом отправиться во дворец, потому как не в правах и интересах регента разбираться с нищенками у порога. Он может и запереть в казематах, чтоб не ломать голову над непрошеным явлением. Идти надо к королю Родрегу Айронфисскому, выбивать приём, благо, у пэра Нильса сохранились связи… И если нас допустят к его величеству до того, как мы состаримся – кого он увидит перед собой? Даже почтительный пэр Нильс не отрицает, что и кожа у меня цвета неблагородного, и на голове не волосы, а пакля рыжая. И руки у меня грубые, и говорю не так, как во дворце принято… На Островах меня принимали за благочестивую девицу, но потому лишь, что папенька мой пол-города вырезал в качестве предупреждения. Да и я как-то по мордас… отпор давала. Едва ли этим, – Камилла снова без воодушевления кивнула на старенькое платье, помотала в воздухе ногой в стареньком кожаном башмаке, – сразишь придворных советников и его величество наповал…
– Не рыжая.
Камилла даже с мысли сбилась, чего никогда с дочерью Золтана Эйросского прежде не случалось.
– А?
Патрик шагнул ближе, почти вплотную, коснулся волнистого локона кончиками пальцев.
– Цвет ваших волос, ллейна, называется медный… В высоком обществе есть десятки названий для различных оттенков одного и того же цвета… И вам повезло, потому что… это очень красиво.
Рука паладина замерла, словно в нерешительности, и, кажется, от кончиков пошло слабое сияние. Камилла замерла, но бесконечно долгий миг не перешёл ни в прикосновение, ни в… другое, чего и хотелось, и боялось.
– Вы очень красивая, ллейна Камилла, – негромко проговорил паладин, опуская руку. – И невероятно сильная. Вы… буквально светитесь изнутри, хотя… верю, что жизнь ваша не была похожей на сказку. И тем не менее, вы не растеряли ни смелости духа, ни бесстрашной улыбки…
Камилла вздохнула – скорее разочарованно, нежели облегчённо.
– Если я не буду смеяться, я буду плакать, пэр Патрик.
Паладин улыбнулся уже открыто, помолчал, прежде чем обронить:
– Много лет назад я попал в скверное положение. Лишился родителей, попал в дурную историю, сотворил страшные вещи, утратил состояние и впал в отчаяние. Я был очень молод, моложе, чем вы сейчас, ллейна Камилла, и подсказать мне оказалось некому. Пэр Доминик помог. Он тогда сказал, что, когда тебе плохо, найди, кому ещё хуже, и помоги.
– И сработало? – без воодушевления спросила Камилла.
– Вполне, – улыбнулся Патрик. – Я с тех пор больших глупостей не делал.
Камилла усмехнулась, с удивлением разглядывая молодого паладина. Верно, не менее десятка лет старше, чем она, а… светлый такой. В то, что пэр Патрик Блаунт был способен на глупости, отчаянно не верилось.
– Вернусь к костру, – словно сомневаясь, обронил Патрик. – Не задерживайтесь, ллейна Камилла.
Она только кивнула, провожая высокую фигуру взглядом. Вздохнула разочарованно, прошлась вдоль повозок, остановившись у соседней, где ночевал старый священник с паладином. Удивлённо покосилась на походный мешок прямо у ступеней деревянной лесенки, по которой пэр Доминик, поддерживаемый Патриком, обычно забирался внутрь.
Рука сама потянулась – ну, не завязано же? И возьмёт она немного, только понюхать самую малость…
Мэма Софур не солгала – в боковом кармане мешка оказалось сразу несколько плиток коричневого и сладкого. Камилла подумала, осторожно вытащила одну, быстро спрятала у своей повозки и, вздохнув ещё раз, уже из-за того, что не удержалась от соблазна, вернулась к костру.
***
Замок на горе оказался прекрасен. Огромный, что скала, с сияющими белыми стенами, куда вела устланная светлым кирпичом широкая дорога. Караван туда не направился – остановился в изножье горы, где раскинулась портовая столица королевства.
Караванщики тотчас принялись распрягать животных да следить, чтобы кто чего не утащил ненароком, а переселенцы да путешествующие – споро выпрыгивать из повозок, забирать скарб и так же живо двигаться каждый в своём направлении. Короткое путешествие подошло к концу, равно как и завязанные в пути знакомства да привязанности.
– Куда вы теперь, ллейна Камилла? – благоговейно спросил Густав, пока мэма Софур туго затягивала тесёмки небольшого мешка, а пэр Нильс с трудом разминал затёкшую спину и ноги.
– В гостиный двор, – медленно отозвалась Камилла. – Помыться. В приличный вид себя привести.
По глазам Густава можно было сказать, что его в Камилле и так всё устраивает, но повар сдержался.
– А я к дяде пойду, в повара, – быстро проговорил Густав. – Тот уж и место для меня приготовил. Вы заглядывайте, таверна «Столичная», одна из лучших в Стоунхолде!
– А как же зелёная таверна? – без интереса спросила Камилла.
– Будет всенепременно, – с жаром пообещал повар. – Как только обживусь да соберу достаточно денег, чтобы выкупить у дяди старый курень у берега. Пора показать людям, что пища растительная лучше пищи падальщиков и…
– Рёбрышек бы жареных, – не слушая повара, мэма Софур шагнула к воспитаннице, беря её под локоть. Несколько мешков с вещами нянька удерживала одной рукой, на плече. – Да пожирнее, можно с кровью. Это первым делом! Затем разместиться, отдохнуть… наутро бы крылышек в меду или, на худой конец, сердечек куриных, в соусе… Что у нас по монетам, ллейна Камилла?
Камилла кисло улыбнулась оторопевшему повару, кивнула на прощание:
– Свидимся, пэр Густав, – и замерла, увидев осторонь, у самой дороги, ожидавшего её паладина.
То, что Патрик Блаунт ждал именно её, никем и не оспаривалось: слишком уж внимательно, не отрывая глаз и не стирая лёгкой улыбки с лица, паладин смотрел на Камиллу. Мэма Софур вздохнула, отпустила локоть воспитанницы и подцепила плечо пэра Нильса, подбоченившегося от такой чести. А может, крепкая хватка няньки повлияла: старый пэр вдохнуть боялся.
– Я должен сопроводить пэра Доминика в монастырь, – проронил Патрик, как только Камилла подошла. – И продолжить службу в Храме. Я… не знаю, где буду завтра, ллейна Камилла, я… себе не принадлежу. И всё же позвольте сказать: я нашу встречу не забуду. Правда, не забуду. Я ничего не могу предложить вам… и оттого ничего не прошу. Но хочу сказать: вы останетесь со мной. В молитвах. В путешествиях. Я буду помнить…
Камилла поверила. Как-то мэма Софур, разглагольствуя о мужчинах, обронила, что женское чутьё или есть, или нет, а то, что приходит от опыта, уже ничем не поможет. И когда чутья нет, мол, то и совершаются бабьи глупости, а коли оно есть – то с мужчинами проблем не будет. Воспитанницу мэма с гордостью и по праву считала «хитрой злыдней, у которой язык самим себом подвешен», и потому на её счёт не беспокоилась.
Вот только ничем Камилле её чутьё сейчас не помогало. Что с того, что паладин говорил правду? И что с того, что он к ней и впрямь неравнодушен? Здесь начинались их дороги – и скрестятся ль снова, попробуй пойми…
– Пэр Патрик, – грустно отозвалась Камилла, не глядя в лицо паладина. Слишком опасно: в глазах предательски и непривычно щипало. – Вы старше меня и, верно, знаете лучше. Возможно, даже встречали раньше… Так подскажите… Что такое любовь?
Паладин не отзывался достаточно долго, чтобы Камилла всё-таки подняла на него глаза. Лицо Патрика Блаунта оставалось серьёзным и спокойным, когда он ответил:
– Я – не лучший советник, ллейна Камилла, ведь у меня нет никакого опыта… Но думаю, что любовь – это когда каждый вечер у меня из мешка воруют шоколад, а я продолжаю класть его на одно и то же место.
ГЛАВА 3. Столица
Народ в столице оказался пуганый и деловитый, да и кошельки носили в поясах, так что не подобраться. Едва не попавшись страже в сутолоке на местном рынке, Камилла отчаялась обрести дневной заработок, стащила с прилавка сочный персик и отправилась на пристань – наблюдать за прибывавшими в столичную гавань кораблями. Заход судов в порт Стоунхолда стоил баснословно, потому не каждый капитан мог его себе позволить, и не каждый торговец пользовался услугами столичной гавани. А ещё – столичная гавань не принимала суда с Островов.
Даже с Зелёных, давно освоенных королевством Айрон, с обширным приходом Храма Отца, откуда плыли пэр Доминик и сопровождавший его паладин Патрик Блаунт. Даже с Ближних, ещё не до конца изведанных, но споро осваиваемых, откуда прибыл молодой повар Густав. С Дальних Островов, известных только невольничьими рынками, дикими племенами и жуткими чудовищами, кораблей не принимали даже отдалённые порты. Да и с Рыжих Островов, оплота контрабандистов, шахтёров и мародёров, родины наследницы Эйросского замка, корабли зачастую разворачивали. Только две гавани и принимали – в Сорпигале и в крупнейшем городе королевства Айрон, славившейся свободной торговлей и необычайно сплочёнными гильдиями.
Сегодня же день в порту был явно неторговый. У пристани покачивался небольшой богатый корабль, и слуги сносили по трапу сундуки и тяжёлые узлы с вещами. Камилла, устроившись на ограде у самой кромки воды, обсосала персиковую косточку и прицельно запулила ею в воду, выбив несколько водяных «блинчиков». Местечко, которое облюбовала дочь Золтана Эйросского, оказалось востребованным: здесь в шумные дни торговали цветами, рыбой и пирожками, встречая прибывающих, но сегодня, ввиду единственного корабля, торгующих оказалось мало. Всего одна торговка цветами, сидевшая в порту до поздней ночи, и Камилла.
– Шла бы отсюда, – посоветовала сухонькая, но на удивление крепкая цветочница. – Нашла, где кусочничать. За портовую девку ещё примут.
– А тебе что за дело? – без особого жара поинтересовалась Камилла, пристально наблюдая за богатыми тюками и ящиками. Тяжеленные! Если и останутся без присмотра, не то что стащить незаметно – с места сдвинуть не получится.
