Перед ней открылось море. Серебряный блеск, движение волн, соленый воздух – все это было знакомо с детства и потому напоминало о доме. На пляже она села на песок и закрыла глаза.
Фрэнки чувствовала запах соли, ощущала ее на языке. Море? Нет.
Это были слезы.
– Одной сюда лучше не ходить. Не все солдаты джентльмены, – сказала Этель, садясь рядом.
– Добавлю в свой список ошибок.
– Будь осторожна. Все мужчины здесь только и делают, что врут и мрут.
Фрэнки не знала, что ответить.
– Ну. Выкладывай, – сказала Этель.
– Что? – Фрэнки вытерла глаза и посмотрела на нее.
– Ты грустишь из-за мальчиков, которых мы потеряли, или из-за того, что ты хреновая медсестра?
– И то и другое.
– Значит, у тебя есть все, что нужно. Мы все прошли через это. В обычной жизни медсестры – люди второго сорта. Ах да, как и все женщины. Мужчины ограничивают нас, одевают в девственно-белый, говорят, что врачи – боги. А самое страшное – мы в это верим.
– А здесь врачи разве не боги?
– Ну конечно, боги. Только спроси их. – Этель достала из кармана пачку сигарет и протянула Фрэнки.
Фрэнки взяла сигарету. Раньше она не пробовала курить, но сейчас хотелось унять дрожь в руках и избавиться от запаха крови.
– Зачем ты приехала сюда? – спросила Этель.
– Теперь это неважно. Я сделала глупость. – Она повернулась к Этель: – А почему ты оказалась здесь?
– Тебе покороче или в подробностях? После того как я обучилась сестринскому делу, я хотела пойти по стопам отца и стать ветеринаром. Но во Вьетнам поехал человек, которого я любила, так я и оказалась здесь. Если коротко, я просто поехала за ним. – Ее голос стал мягче. – Его звали Джордж. Ради одной его улыбки я была готова на все.
– И он…
– Умер. А у тебя что?
– Мой брат тоже здесь умер. И… я хотела как-то помочь, принести пользу. – Это прозвучало так наивно, что Фрэнки замолчала.
– Мы все этого хотим, Фрэнк. Поэтому я подписала второй годовой контракт.
В обычной жизни, когда Фрэнки рассказывала друзьям, что надеется принести пользу стране, дать семье повод для гордости, все только закатывали глаза и махали рукой – это, мол, бессмысленный пафос, но здесь, сидя рядом с девушкой, которую она едва знала, Фрэнки снова испытала гордость за то, что вступила в армию.
– Мне очень жаль твоего Джорджа, – сказала Фрэнки.
– Он был настоящим красавчиком, мой Джордж. – Этель вздохнула. – Сначала я ненавидела себя за то, что приехала и все равно его потеряла, но в итоге смирилась и теперь рада, что осталась здесь. Вьетнам делает тебя сильнее и лучше, Фрэнк. Когда я вернусь в Вирджинию на ферму отца, я снова пойду в ветеринарное училище, теперь меня ничто не остановит. Я хочу всего этого, Фрэнк. Мужа, ребенка, работу. Длинную счастливую жизнь, которая закончится, когда я уже не смогу вылезти из кресла-качалки, но вокруг будут дети, животные и друзья. Здесь ты поймешь, чего на самом деле хочешь от жизни. Это я обещаю.
– Спасибо, Этель.
– Ладно, хватит разводить сопли. Ты пьешь, Фрэнк?
Фрэнки не знала, что ответить. В колледже она ходила на вечеринки, там все, что она пила, – пара стаканов пива, а здесь она в первый же день выдула две стопки виски, но ведь она хорошая девушка, которая всегда играет по правилам. В декабре ей исполнился двадцать один год – возраст, с которого по законам Калифорнии разрешен алкоголь, – но после смерти Финли и ужасных новогодних каникул она не стала праздновать свой день рождения.
– Пью.
– Алкоголя тут полно, – сказала Этель. – Смотри в оба. И мой тебе совет – будь осторожна. Я не пью, но и не осуждаю. Живи здесь и сейчас. Делай что хочешь, если это поможет пережить ночь.
Этель встала и протянула Фрэнки руку:
– Давай, поднимайся, лейтенант, отряхнись и приведи себя в порядок, сейчас мы набьем животы, а потом хорошенько оттянемся в клубе. Ты только что пережила свой первый МАСПОТ.
Фрэнки впервые видела, чтобы человек ел так быстро. Этель походила на гиену, которая глотает добычу, видя, как приближаются хищники.
Наконец Этель отодвинула пустую тарелку и сказала:
– Я хочу танцевать. Пойдем?
Фрэнки посмотрела на недоеденный солсбери-стейк с коричневым соусом[14] и переваренной зеленой фасолью. И зачем она съела так много пюре?
– Танцевать?
Какие могут быть танцы? В животе бурлило. Она никак не могла переварить ни ужасов, которые видела, ни свою никчемность. Ей было стыдно и плохо. Она поднялась со стула.
В столовой было полно солдат в перепачканной кровью форме. Она удивилась, как громко они болтают и как много смеются. Она не понимала, как человек, прошедший через МАСПОТ, может так быстро о нем забыть.
Они с Этель вышли из столовой. Проходя мимо сцены, Этель рассказала о рождественском концерте в Кути, когда войска развлекал сам Боб Хоуп[15].
– Я отправила фотографию с Хоупом отцу. Он повесил ее в амбаре и теперь всем рассказывает, что его дочка спасает жизни…
Фрэнки не слушала. Ей хотелось побыть одной. Она начала сворачивать к бараку. Этель схватила ее за руку, словно прочитав мысли:
– Погоди, Фрэнк.
Когда они подошли к клубу, Этель отодвинула занавеску, и бряцанье бусин заполнило тишину между песнями.
Внутри было ни сесть ни встать – столько набилось народу. Мужчины, сгрудившись в небольшие компании, курили, разговаривали и пили. На полу валялся выпуск «Звезд и полос»[16], на первой полосе – заголовок: «Линия Макнамары укреплена вдоль ДМЗ». Воздух был серым от дыма.
Как они могут стоять здесь, курить и пить, будто ничего не случилось? У кого-то на волосах еще осталась кровь.
– Ого, Фрэнк. Ты дышишь как арабский скакун. Танцев не будет, я поняла. Пойдем. – Этель схватила две холодные банки кока-колы и направилась к выходу.
– Эй, красотки, не уходите! – крикнул кто-то из толпы.
– Вы что, обиделись?
– Я даже штаны надену. Возвращайтесь.
Обогнув туалеты и пустые душевые кабинки, девушки подошли к баракам.
Этель открыла дверь и почти силой заставила Фрэнки подняться в темную, сырую и вонючую комнату.
Она включила свет и, взяв Фрэнки за плечи, посадила на койку.
– Я вся пропахла кровью, – сказала Фрэнки.
– Да и выглядишь так себе. Тут всегда так.
– Мне нужно в душ.
Этель протянула ей банку колы. Так они и сидели бок о бок, плечом к плечу.
Фрэнки посмотрела на фотографии фермы и лошадей над койкой Этель и ощутила легкий укол грусти.
– Мы с братом как-то раз катались на лошадях. Мне очень понравилось.
– Первая лошадь у меня появилась в четыре. Каурый Честер, – сказала Этель. – Мама запрягала Честера, сажала меня на спину, и мы катались по саду. Я до сих пор об этом вспоминаю.
– Она…
– Умерла. Рак груди. Только не надо меня жалеть. Давай без соплей. Сколько тебе лет, Фрэнк?
– Двадцать один.
Этель мотнула головой и присвистнула:
– Двадцать один. Черт, уже и не помню, когда это было. Мне двадцать пять.
– Ого, – сказала Фрэнки.
– Думала, больше? Здесь год идет за десять, Фрэнк. А это мой второй контракт. К концу службы у меня сядет зрение и вырастут волосы на подбородке, вот увидишь. – Этель зажгла сигарету.
Комнату окутал сизый дым, Фрэнки вспомнила маму, и ей стало чуть легче.
– А где Барб?
– Сегодня привезли мальчика из ее города. Поджаренный, как цыпленок в масле. Тяжелый случай. Уж поверь, она от него не отходит.
– Цыпленок в масле?
– Весь в ожогах. Знаю-знаю, сравнение так себе. Но ты быстро привыкнешь, Фрэнк. Мы смеемся, чтобы не плакать.
Фрэнки едва ли могла это понять.
– Кажется, я не нравлюсь Барб, – сказала Фрэнки. – Не могу ее винить.
– Дело не в тебе, Фрэнк. Барб пришлось нелегко.
– Почему?
Этель удивленно посмотрела на нее:
– Ты же заметила, какого она цвета?
Фрэнки покраснела. В школе Святой Бернадетты чернокожие девочки не учились, они не ходили в церковь Святого Михаила и не жили на бульваре Оушен. Ни в женском клубе, ни в колледже она их тоже не видела. Почему?
– Да, но…
– Но все, Фрэнк. Давай остановимся на том, что Барб сильно устает, и закроем тему. Она одна из лучших операционных медсестер на свете. – Этель обняла Фрэнки. – Слушай, я хорошо понимаю, что ты чувствуешь. Мы все через это прошли. Ты думаешь, что облажалась, приехав сюда, думаешь, тебе здесь не место. Но послушай меня, девочка. Неважно, где ты родилась, в какой семье выросла и в какого бога веришь. Если ты здесь, ты с нами, а мы с тобой.
Фрэнки легла на койку, волосы были еще влажные после едва теплого душа. Она лежала и смотрела в потолок. Прошло несколько часов, но она так и не заснула.
Боль пульсировала в стертых до пузырей ногах. Мерный храп Барб, словно шум океанских волн, заполнял собой всю комнату. Где-то вдалеке слышались выстрелы. Этель ворочалась во сне, и ее кровать жутко скрипела.
В голове Фрэнки, как в калейдоскопе, мелькали ужасные картинки. Оторванные конечности, пустые взгляды, целые реки крови и множество зияющих ран. Молодой солдат кричит и зовет маму.
Ей нужно в туалет. Может, разбудить кого-то из соседок, чтобы не идти одной?
Нет. Уж точно не после такого дня.
Она откинула одеяло, выбралась из постели.
На полу что-то зашуршало, но ей было все равно. Что такое крысы после сегодняшнего дня?
Она натянула форму, сунула ноги в ботинки и тут же снова почувствовала каждую мозоль.
В лагере было тихо. Лишь вдалеке слышались отдельные выстрелы, где-то жужжал двигатель (а может, генератор) и очень тихо играла музыка. Наверное, кто-то слушал радио.
Она знала, что выходить одной опасно. «Не все солдаты джентльмены», – сказала Этель, напомнив Фрэнки, что армия не так уж отличается от обычной жизни.
И все же. В бараке было нечем дышать, заснуть не получалось, а переполненный мочевой пузырь не давал покоя. Ужасные картинки все еще мелькали перед глазами, от жары болела голова.
Спустившись по ступенькам, она пошла в сторону туалетов. Слева в металлической бочке полыхало пламя, рядом темная фигура бросала что-то в огонь. Вонь была жуткой.
Через траншею тянулась узкая дощатая дорожка, обвитая колючей проволокой с обеих сторон. Фрэнки прошла по импровизированному мостику и забежала в женские туалеты.
Когда она вышла, в воздухе пахло табачным дымом. Она остановилась.
В конусе оранжево-золотого света возле фонарного столба стоял какой-то мужчина и курил.
Она быстро отвернулась, но под ногами что-то хрустнуло. Мужчина повернулся на звук.
Костолом. Джейми.
В мерцающем свете его красивое лицо выглядело устрашающе, даже улыбка его не смягчила.
– Простите. Я не хотела вас тревожить, – сказала она. – Я пойду…
