Страница 4 из 5
Мавра Егорьевна, конечно, взяла с собой охрану, но и здесь перестраховывалась. Двое дюжих молодцов из малоросских казаков должны были не ходить следом, а ждать девушку недалеко от кареты. Вся эта таинственность выглядела так, будто Мавра ходила на свидание к неизвестному мужчине. И даже охране не стоит знать, с кем именно встречалась девушка, уж тем более о том, что ей был передан какой-то предмет.
– Следуйте за мной на расстоянии! – скомандовала Мавра, когда проходила мимо притаившихся своих охранников.
Они так и сделали и чуть было не столкнулись лицом к лицу с Фролом Фроловым, который следил за Маврой, выясняя, в тот ли дом она направилась, что и поутру, когда приходила к канцелярии Измайловского полка. Тогда ее выследили, и сейчас Кашин был уже возле дома и наблюдал, чтобы определить, насколько внутри опасно и сколько человек за последние два часа пришли в дом – и, что немаловажно, оттуда не вышли.
Фрол еще посмотрел вслед уходящей карете, пробежал буквально с метров пятьсот и оставил объект наблюдения. Пусть и по дуге, но Мавра направилась именно в тот самый дом. Все, теперь Фролову нужно как можно быстрее добраться до капитана, чтобы сообщить ему информацию.
* * *
Елизавета Петровна явно нервничала. Стакан с вином в её руках то и дело подрагивал, и бордовая жидкость венгерского едва не выплёскивалась, не пролилась на неуместно для ситуации дорогое изящное платье с вышивкой серебряной и золотой нитью. Даже голодая, казалось, царевна будет шить себе роскошные платья.
Сегодня на собрании елизаветинского кружка заговорщиков, друзей первой красавицы России, присутствовали четверо мужчин, но все ожидали одну женщину.
Это не был полный список тех заговорщиков, которые пока с некой долей наивности собирались вокруг Елизаветы Петровны, предполагая, что кому как не ей быть следующей императрицей Российской империи. Она, красивая, статная женщина, которую желали или все, или многие, казалась куда как более удобной фигурой, чем та, что занимает трон.
Так же думали когда-то и о Анне Иоанновне. Что не станет курляндская баба, нынешняя государыня, вмешиваться в дела государственные, а ее окружение будет править.
Но тогда не вышло. Как видно, история редко учит людей.
Ведь дело даже не в том, что все присутствующие изначально свято верили в восхождение звезды Елизаветы Петровны, а в том, что после смерти Анны Ивановны некому взойти на престол. Вот и стали задумываться некоторые, в основном, молодые и амбициозные люди, что не за горами тот час, когда вся Российская империя будет вынуждена признать дочь кухарки Марты Скавронской своей правительницей.
– Но где же Мавра? – голосом, полным волнения, спрашивала Елизавета Петровна.
Медик Иоганн Лесток, за гранью приличия не сводивший взгляд с декольте царевны, усмехнулся. Он не волновался, для него ситуация была даже скучноватой – мало опасности, так, игра в детские шалости.
Французский шпион упивался ощущением угрозы. Он был по духу авантюристом, своего рода адреналиновым наркоманом, который уже не может жить без интриг и без того, чтобы чувствовать постоянную опасность. Поэтому именно Лесток и был тем, кто постоянно создавал ауру таинственности и накалял обстановку, когда даже, казалось бы, безопасная встреча чувствовалась, как нечто смертельно опасное.
Вся жизнь Лестока – это сплошная авантюра. Уже то, что он не был дипломированным медикусом, но при этом исправно лечил всех, порой и саму императрицу, говорило о многом. Когда-то он нахватался знаний по медицине у своего отца, видного лекаря. Вот и врачевал, причем делал это в достаточной степени искусно. Ну, а в чем не разбирался… Так одно из главных преимуществ Лестока было в том, то он исключительно красноречиво убеждал в своей правоте, и многие ему верили.
А стоило этому мужчине выйти на французских шпионов, которые стали Лестоку доплачивать за любую информацию о русском дворе, так и вовсе он стал воспринимать себя, как главного вершителя судеб империи. С Иоганном Германом советовался Петр II, его слушала Екатерина Алексеевна, сам Петр Великий держал любителя выпить и погулять Лестока рядом.
Иоганн искренне считал, что, так или иначе, но Елизавету поставит на трон. Не боялся работать в этом направлении, даже найдя выходы на ряд офицеров Семёновского и Преображенского полков. И все равно в нем жил трус. Больше всего на свете Лесток боялся проиграть.
Здесь же находился и Алексей Розум, которого в елизаветинском кружке именовали только лишь как Алексея Григорьевича Разумовского. Вот ему было определённо всё равно, что происходит вокруг. Он просто любил Елизавету. Причём не как женщину или царевну, а как свою бабу, которую порой можно даже и поколотить, пусть и не совсем в трезвом виде это делать.
Наиболее же хитрым и дальновидным из всех собравшихся являлся Бестужев-Рюмин. Этот, несомненно, умный и дальновидный человек находился здесь исключительно по расчёту. Он уже подметил, что здоровье ещё и не старой, но уже измотанной ожирением и дурным образом жизни государыни таково, что стоило ожидать в самые ближайшие годы резкого обострения, и серьёзного – вплоть до скоропостижной смерти владычицы российской.
У императрицы одна за другой наружу выходили хвори. С ними, впрочем, можно было и побороться, но сама Анна Иоанновна как будто бы не замечала, что с каждым годом приступы мочекаменной болезни, как и других, всё более и более острые.
Так что расчёт простой: после смерти нынешней императрицы остаётся только лишь обратить внимание на Елизавету Петровну. Ещё одна дочь Ивана Алексеевича, деда Лизы, её кузина Екатерина считалась столь незначимой фигурой, что не найдётся того, кто поставил бы на неё. Тем более, что она, Екатерина Ивановна, живёт вполне себе простой жизнью в Мекленбурге. Живет и не помышляет о России.
Была ещё одна родная сестра у Анны Ивановны – Прасковья. Но ту уже воспринимали и вовсе как худородную, так как Параска состояла в неравном браке. И ещё каких-то фаворитов при царственной особе не допустят даже, или особенно, те, кто сейчас в фаворе.
Ну, а внука Петра Великого – Карла Петра Ульриха – тоже никто не воспринимал всерьёз. Он был будто чужеродным, слишком юным, а ещё слишком немцем. Повторения истории с Петром Вторым никто не хотел.
Вот и выходило – есть одна лишь Елизавета Петровна, которой на самом деле сочувствовало немалое количество даже и высших сановников в Российской империи.
Елизавета взяла в свои нежные пальчики маленькое пирожное, приоткрыла свой несколько несуразный, маленький, но неизменно привлекательный ротик. Златовласая красавица хотела было закинуть в рот бисквит, но замерла.
В комнату небольшого дома на Васильевском острове зашёл один из казаков, которых привлёк к охране Елизаветы Лёшка Розум, так и норовивший окружить свою любимую малоросскими казаками.
Вошедший молодой мужчина степенно поклонился и обратился, прежде всего, к уже нетрезвому Алексею Разумовскому:
– Мавра Егорьевна прибыли!.
Лесток мотнул головой, прогоняя наваждение. Настолько возбуждающе теперь выглядела Елизавета с приоткрытым ротиком и с расширенными глазами, настолько волнительно поднималась и опускалась её грудь, стремящаяся вырваться из тугих оков платья, что медик уже начал представлять, как он… Её… Ну как в тот, пока что в единственный раз… А как хотелось бы повторить!
Удивительным образом Елизавета Петровна в тот же момент собралась, отринула волнение, наполнила свой взгляд признаками разума.
Через несколько минут Мавра Егоровна зашла в комнату и, будто намеренно до того не извлекая зажатого меж грудями предмета, начала копошиться у себя в декольте.
Кто-то шаркнул ботинком с пряжкой, кто-то кашлянул в платок.
Что ж, можно простить девушке подобную шалость. Мавре очень нравилось нравиться мужчинам. Но с её внешностью она могла лишь временно всколыхнуть у кавалера животные инстинкты. Декольте Мавры Егорьевны пусть и уступало елизаветинскому, но ненамного.
Даже Разумовский и тот хмыкнул и облизался. И если не смотреть на лицо вошедшей девушки, то можно было бы облизывать сухие губы и всем остальным.
– Ну же, Маврушка! – Елизавета Петровна ощутила непривычную эмоцию, будто тут, в этом обществе, находится женщина, что могла бы составить конкуренцию первой красавице России.
Изрядно помяв свою грудь, Мавра вытащила из мягких тисков искомую вещицу.
Пётр Иванович Шувалов – единственный из мужчин, кто не был сильно впечатлён зрелищем изъятия из женских достоинств достаточно большой табакерки. Он подошёл к Мавре и взял в свои руки серебряную, с незначительной инкрустацией бриллиантами и золотом, вещицу. Крышечка её была ещё теплой, но Шувалов, не дипломат, не граф, а сын помещика, и бровью не повёл.
Хотя Мавра Егорьевна была бы явно не против, чтобы Пётр взял в свои руки и то, откуда была извлечена вещь. Шувалов-то и вовсе тут во многом потому, что Мавра была в него влюблена. Впрочем… она, страждущая замужества, влюбилась бы и в того гвардейца. Вот только с Шуваловым вполне ещё можно рассчитывать на что-то, особенно если забрезжит рассвет правления Елизаветы Петровны. А вот с гвардейцем – вряд ли.
Шувалов ещё немного покрутил у себя в руках вещицу, а после, в нетерпении, к нему подскочил Иоганн Герман Лесток (или Арман – такое французское звучание больше предпочитал сам авантюрист). И теперь они, отбирая друг у друга табакерку, по очереди её крутили, открывали, трясли, силились понять, где же спрятана важная записка.
– Смотрите дно, – отрешённо, с ленцой, как будто многомудрый мастер поучает своих учеников, сказал Алексей Петрович Бестужев-Рюмин.
Кажется, он даже чуть поморщился – возможно, от того факта, что сами они не догадались этого сделать.
Он не так давно, да и ненадолго прибыл из Дании, где был, словно в ссылке, русским посланником. Однако Бестужев-Рюмин не терял связей с заговорщиками. Более того, весь род Бестужевых в той или иной степени поддерживал всех, кто был против Анны Иоанновны, пусть и делали они это разумно, тихо, не выпячиваясь.
Отец Алексея, Пётр Михайлович Бестужев-Рюмин, явно был недоволен тем, что Анна Иоанновна предпочла его Бирону, позабыв былую любовь. Да и сам род Бестужевых был вполне сильным, пусть и не в первой пятёрке. Бестужевы были в родстве с Волконскими, в сговоре с Ягужинским, Трубецкими…
Так что в этой компании Бестужев-Рюмин был самым знатным после царевны. Но не самым деятельным и энергичным, уступая по этому показателю и Лестоку, и Мавре Шепелевой.
Шувалов ещё немного покрутил табакерку, словно не услышал совета Алексея Петровича Бестужева-Рюмина, и лишь после достал небольшой ножик и ловко сковырнул донышко. Тайное пространство и вправду им открылось, а вот содержимого в нём не оказалось.
– И как сие понимать? – спросила Елизавета Петровна. – Где послание?
Елизавета теряла самообладание. Казалось, что весь еще и не сложившийся заговор сейчас рухнул. Она представила, как идет на плаху…
Мерзость, ведь нельзя будет даже надеть приличное платье.
* * *
Фрол не заходил в трактир, он только показался в дверях и вышел. Не нужно, чтобы его видели, как и нас вместе.
Но я все понял…
– Марта! – подозвал я девушку. – Проводи меня до комнаты моей!
Девушка, ничего не спрашивая, быстро подбежала к большой печи, над которой томился на вертеле подсвинок, скинула фартук на стоящий там стул, улыбнулась.
Я игриво указал головой в сторону лестницы. Наполненная истинным счастьем девушка чуть ли не вприпрыжку побежала в сторону моей комнаты. У меня даже заиграла совесть, ведь я сейчас разрушу такую светлую девичью эйфорию.
Мы остановились у двери в комнату, и я страстно стал целовать Марту. Да, были свидетели, но я не проявлял скромности – напротив, именно лишние глаза и нужны мне были. Все же многим интересно, кто же сорвал этот цветок, который радовал взгляд каждого посетителя трактира, но каждый мог только лгать, утверждая, что цветочек побывал в его вазе.
Вот так, не размыкая поцелуя, мы и ворвались в комнату, чуть не вышибив дверь. Кстати, это проблема – дверь была уж больно хлипкая.
– Марта… милая Марта… – все же остановившись в комнате и с трудом, но вспомнив, что у меня вообще-то очень важное дело, я стал дурманить разум девушки. – Мне нужно уйти. Но никто… ласковая моя… никто не должен знать, что меня нет. Ты выйдешь из комнаты лишь через четверть часа, поправишь платье и, если спросят, то скажешь, что я, утомленный, решил поспать часок у себя в комнате. Всё ли поняла?
– Ты для этого меня сюда привел? – неожиданно строго спросила Марта.
– А ты как, Марта, думаешь? Если у нас симпатия, то должны ли мы быть одним целым, помогать друг другу, никогда никому не выдавать секреты? Или как?.. – говорил я, вовремя останавливая себя же.
Чуть было не сказал, что вообще-то очень даже щедро уже заплатил, и могу это сделать в будущем. Уж точно достаточно, чтобы небольшой мой секрет секретом и остался.
Но не здесь, не с нею мне об этом говорить.
– Что мне нужно сделать? – спросила девушка неожиданно серьезным и решительным тоном.
– Выйдешь из комнаты через четверть часа, всем показывай, что была со мной, и рассказывай, что я остался в комнате, но никого сюда не пускать. А я скоро приду, милая… и мы продолжим с тобой с того места, на котором прервались.
Уже через минуту, я, облачившись в неприглядное платье, слезал со второго этажа комнат постоялого двора. Нужно об этом подумать обязательно. Залезть может любой. Вот карниз, вот ветка раскидистого дерева – и все, земля. Так же и назад можно залезть. Перестраховщик… Для любого следствия я был на месте. Ну а что касается тех, кто меня увидит?.. Ну, без риска нет удачи!
Я бежал, словно боролся за медаль на Олимпиаде на дистанции в тысячу метров. Наверняка, если бы был кто-нибудь по дороге, то мог бы крайне заинтересоваться, кто это бежит, облачённый в непонятный балахон. Да ещё и с капюшоном, накинутым не только на голову, но и скрывающим лицо. Явный какой-то разбойник.
Пару раз, заметив праздно шатающихся людей по улицам – и моросящий дождь им не помеха – я останавливался и шёл мерно, стараясь не привлекать особого внимания. Ноги так и порывались сами спнова перейти на бег, но нет, нельзя. Ну а капюшон, как и балахон, вполне могли сойти за плащ, который я накинул от дождя.
Место встречи заговорщиков было недалеко, но всё равно, по времени я несколько проигрывал. И только минут через семь я был у того дома.
– Начинаем! – сказал я Кашину.
Четверо бойцов, не прячась, прямо через калитку ограды, зашли на территорию небольшого дворика вокруг похожего на прочие рядом особняка. Я было дело удивился такой беспечности, порывался сказать, что подобным заходом на территорию объекта можно и быть замеченными, но доверился сержанту.
Не было видно никакой охраны, по крайней мере, снаружи. А внутри…
– Хех! Хех! Бум! – на выдохе последовали два удара, и кистени с мешочками с песком на конце качественно вырубили двоих казаков.
Они и были одеты, как… заправские запорожские казаки, словно сошли с экрана телевизора. Шаровары с толстыми шарфами, повязанными на поясе, в рубахах-вышиванках, один – так и чубатый. Вероятно, что и бойцами были малороссы неплохими. Но когда словно из ниоткуда появились мои люди, казачки, ясное дело, растерялись. И времени на то, чтобы понять, что происходит, у них не было. Вот и результат… Двое в глубокой отключке.
– Ещё двое должны быть внутри! – шепнул мне Кашин.
Я кивнул и посмотрел в сторону двери, показывая тем самым – мол, продолжаем работать. Через пять секунд дверь, ведущая к лестнице на второй этаж, была резко распахнута.
– Вы кто? – успел разве что спросить рослый казак.
– Ух! – апперкот в челюсть отправил любознательного на пол.
Получилось несколько шумно.
И вот она, дверь. Там те, кто в иной истории определял политику России целых двадцать лет. И теперь я начинаю играть свою игру. Если плясать под чужую дудку, на побегушках всю жизнь и останусь. И что сказать, входя? Вечер в хату?
Я сделал шаг, взялся на дверную ручку…
– А где послание? – услышал я требовательный, но звонкий голосок. – Как сие понимать?
– Ваше высочество! – сказал я, входя в комнату.
Глава 5
Не спешите говорить о себе. Разговор о вас начнётся, как только вы уйдете.
Аль Пачино
Петербург
21 июня 1734 года
– Кто вы, и как смеете врываться в мои покои? – удивительным образом преобразившись, явив некое достоинство, вопрошала Елизавета Петровна.
Вот только что, в тот миг, что я, войдя, уставился именно на эту женщину, она казалась мне милой, нежной. А сейчас – величественная, грозная.
Не узнать дочь Петра Великого среди прочих было просто невозможно. Неплоха, чертовка, вкусная! Не сказать, что абсолютно в моём вкусе – не особо я впечатлялся в прошлой жизни пышногрудыми блондинками или рыжими… Какими, скорее, на солнце волосы были у Елизаветы.
Между тем я не мог не признать, что титул первой красавицы России дарован царевне не на пустом месте. А всё равно дело вкуса. Но мне больше нравилась Марта. Это если оценивать женщину без повышающего коэффициента. Для Елизаветы Петровны подобным «усилителем» её красоты была величественность, социальный статус, не бесспорная, но всё же родословная. Деньги, ну и притягательная порочность. Этого добра в ней было, хоть отбавляй, прямо чувствовалось.
– Сударь, требую от вас объяснений! В противном случае мы скрестим с вами шпаги! – начал выпрыгивать перед заговорщицей из штанов невысокого роста пухловатый мужичонка.
– И я готов скрестить шпаги! – с небольшим, но явно чувствительным французским акцентом выкрикнул ещё один из присутствующих здесь лиц мужского пола.
Они оба преградили мне путь. Но не это было плохо. Они мне загородили Елизавету. На нее хотелось смотреть. Эх, шальная императрица! Пока царевна, конечно, но мало ли, может, история пойдет похожим путем, и вновь дочь Петра будет строить блистательные дворцы и носить блистательные платья, устраивать блистательные приемы… Не государыня, а сорока в юбке!
– Если я скажу, что дом окружён ротой измайловских гвардейцев, которые знают, что тут собрались заговорщики, – повлияет ли это на ваше, господа, желание скрестить со мной шпаги? – стараясь продемонстрировать в голосе превосходство и то, что именно я теперь – хозяин положения, с некоторой усмешкой говорил я.
Подумал, что сейчас выгляжу, словно в каком художественном фильме, целью которого было не показать историческую действительность, а накормить зрителя громкими диалогами в костюмах и антураже а-ля восемнадцатый век.
– Сие правда? – спросила Елизавета. – Если так, то отчего же вы вошли один?
– Ваше Высочество, это может быть правдой. Как и то правда, что я служу престолу и Отечеству. И. почему один? – говорил я, контролируя движение двух мужчин, которые стояли в двух шагах от меня и держались за эфесы своих шпаг.
– Потому что договориться желаете! – сказала Мавра Егорьевна, злобно смотря на меня.
– Все может быть.
– Прикажите, ваше высочество, и я выгоню этого наглеца! Не бывало еще такого скандаля, чтобы вот так врывался… Кто? – сказал один из преградивших мне дорогу.
