– Господин Шах, это моя жена – Ева. Умница, красавица и, между прочим, психолог. Ева родом из Албании, она работает с детьми и беженцами и выполняет важные социальные миссии.
– Вот как… – произносит хрипло, а после… он протягивает мне руку. – Камаль Шах.
Ему не нужно представляться – его все знают, но он все равно это делает.
А его голос…
Он все такой же. Немного хрипловатый, чуть глухой, будто выкурил тысячу сигарет после нашей с ним последней ночи.
Я сразу замечаю легкую, еле заметную насмешку, скользнувшую по его губам.
Камаль понял. Понял, что я не хотела этой встречи. Я избегала ее, бежала и пряталась за чертовой колонной, но это не помогло. Я всегда от него бежала, а он – догонял. В прошлом я была его пленницей, а он – моим палачом, теперь все поменялось, но ощущения остались те же. Словно на моей шее все тот же ошейник, а в его руках – мое безвольное тело.
Камаль одет в белую шикарную рубашку и идеально выглаженные брюки, а я до сих пор помню, как он взял меня в гостиной в такой же белой рубашке, только залитой кровью. Тогда он без сожаления убил своего врага, а теперь…
Теперь он большой человек.
– Ева, – я вкладываю в голос ледяное равнодушие, хотя внутри меня шатает и размазывает!
Я вкладываю свою ладонь в его. Она у него огромная и со знакомыми мозолями под пальцами. Я до сих пор помню их на ощупь. Каждую. А еще на его пальце кольцо, сделанное моими руками. Я слегка касаюсь его и не сразу понимаю, что на его руке по-прежнему нет печатки, которую он грозился вернуть.
Вскинув взгляд, я несколько секунд смотрю в глаза Камаля с недоумением: он вернул фамилию, но не вернул отцовскую печатку.
Он не отомстил? Не закончил войну? Но почему тогда вернулся?
Вопросы в моей голове не дают покоя, а наш контакт длится ровно столько, сколько положено. Ни больше. Ни меньше. Он расслабляет руку, я – выдергиваю свою.
– Я слышал, что вы как раз занимаетесь восстановлением диалога между Британией и Албанией. Уверен, у вас много общих тем, – добавляет Саша, даже не представляя, как он близок к истине.
У нас много общих тем. И одна из них – общий ребенок.
– Я тоже так думаю, – парирует Камаль.
Шах. Теперь он Шах. И привыкнуть к его настоящей фамилии мне трудно, потому что я помню его зверем, который годами вынашивал планы мести и ради нее же бросил нас с сыном.
Несмотря на старания Саши, между нами повисает молчание, слишком напряженное, потому что я не помогаю мужу установить нужные контакты. И помогать не буду!
– Надолго вы в Штатах? – спрашивает Саша, нарушив тишину.
– На сколько потребуется, – неопределенно отвечает Камаль, отодрав от меня свой колючий взгляд.
– Надеюсь, пересечемся еще не раз, – говорит Саша. – И, если будет возможность, я бы с удовольствием поговорил в более спокойной обстановке.
– Мой контакт у вас есть, – кивком отвечает Камаль. – Свяжитесь со мной на следующей неделе. Я подумаю, чем могу вам помочь.
Они пожимают друг друг руки, и я резко дергаю подбородком, услышав, что мужчины договорились о встрече.
– До встречи… Ева.
Я мысленно начинаю отсчет: один, два, три…
Но полностью проигнорировать Камаля не выходит, потому что Саша легонько сжимает мою талию, заставляя выдавить из себя улыбку:
– Прощайте.
В моем голосе нет ничего доброго. Совсем. Только надежда, что наша встреча – это случайная ошибка, что Саша сотрет контакт этого человека из своего телефона и даже не подумает встречаться с ним на следующей неделе.
Я сжимаю бокал с шампанским, пока не чувствую, как стекло едва не трескается в моих пальцах.
Саша что-то мне говорит, но я не слышу.
Внутри все гудит, как от удара молнии – внезапно, больно, бесшумно.
Камаль ушел, оставив после себя выжженное пространство, в котором нет ни воздуха, ни звуков. Есть только одна пульсирующая тревога – за себя и за сына. И теперь за Сашу.
– Я же тебя просила, – говорю я глухо, сквозь стиснутые зубы, когда мы с Сашей остаемся вдвоем.
Моя рука дрожит, шампанское в бокале колышется, как поверхность воды перед штормом.
Саша убирает руку с моей талии и переспрашивает:
– О чем ты?
– Я же просила не знакомиться с ним, – бросаю острые, как нож слова.
Он хмурится.
– Что с тобой? Почему у тебя такая реакция? Он же дипломат, а не боевик какой-то.
– Ты ошибаешься. Он может быть кем угодно – дипломатом, советником, политиком. Но он опасен. Просто поверь.
Александр усмехается.
– Опасен? Серьезно? По-твоему, опасен – это человек, которого пригласили как почетного спикера от МИДа? Он же дипломат. Соросовского уровня человек. Ты, может, в интернете о нем почитай.
– Обязательно почитаю, – раздражаюсь я.
– Ева, я тебя не узнаю. С чего вдруг столько нервов?
Я не отвечаю. Только сжимаю пальцы на коленях так, что ногти врезаются в кожу.
Ты просто не знаешь его. И ты не знаешь меня. Нас.
Александр раздраженно выдыхает и откидывается на спинку стула.
– И какая помощь тебе потребовалась от этого человека? – спрашиваю наконец.
– У меня есть пара мелких проблем. У всех политиков они есть, но лично мою карьеру эти проблемы могут угробить. Он обещал помочь.
Я резко ставлю бокал на ближайший столик. Звон стекла громкий, неуместный, а мое поведение, я знаю, вызывает в Саше удивление.
Может, я перегибаю. Может, мне и правда стоило молчать и изображать дружелюбие, чтобы угодить Саше, но дело в том, что угождать кому-либо – это последнее, к чему я стремлюсь последние пять лет!
– Я выйду, чтобы позвонить сыну…
Придумав правдоподобный предлог, я разворачиваюсь и быстрым шагом покидаю зал.
Дыхание обрывается, будто я бегу.
Мне просто нужно… выйти.
Нужно подышать. Найти воздух, которого так не хватало рядом с моим прошлым.
Толкнув стеклянную дверь, я выхожу в общую зону с барной стойкой и, наконец, глотаю свежий воздух. Здесь почти нет людей и открыта дверь на балкон, откуда веет прохладой.
– Стакан воды, пожалуйста, – обращаюсь к бармену. – Со льдом.
Ледяная вода охлаждает губы, язык и небо, но это не приносит должного облегчения. Только подчеркивает, как я горю внутри, а я не просто горю – я пылаю!
Он не имел права подходить ко мне.
Только не после того, как бросил нас с годовалым сыном в аэропорту – на произвол судьбы с чемоданом и кучей денег в придачу.
Боже, как давно это было…
Мы познакомились в плену, где Камаль оказался по воле своих врагов.
Я ухаживала за ним – зашивала раны, сбивала температуру и таскала еду украдкой, потому что его держали на цепях, морили голодом, пытали и издевались. Он провел в плену четыре года, а когда я немного поставила его на ноги, он сбежал и насильно забрал меня с собой.
После плена я родила ему сына – под обстрелами и завалами старого военного госпиталя, а сколько домов мы сменили, укрываясь от его врагов, не пересчитать.
Первый, впрочем, и единственный совместный год жизни малыша, Камаль был идеальным отцом для нашего ребенка, и я… полюбила этого мужчину.
Первым словом нашего сына было слово «папа» – настолько он был отцом! Настолько идеальным и любящим. Камаль многое знал и многому меня научил. Я влюблялась в него потихоньку, а в конце – он разбил мне сердце.
После очередного нападения его врагов на наш дом он привез нас в аэропорт. На прощание у нас были считанные минуты, и все эти минуты я потратила на мольбы – я молила его не оставлять нас. Молила забрать нас с собой. Молила, чтобы он выбрал семью, но он выбрал месть.
Камаль Шах посадил меня на самолет с годовалым сыном и сказал, что вернется за нами.
Прошло пять лет, за которые я хоронила его трижды. В последний раз – окончательно. Он пропал с радаров, я – вышла замуж и обрела стабильность, а теперь…
Теперь он большой человек. Черный президент. Господин Шах.
Он как Феникс – восстал из пепла, и в этом огне теперь сгораю и я.
Я ставлю пустой бокал на стойку и прикрываю глаза, пока в ноздри не ударяет знакомый запах прошлого.
Всего в двадцати сантиметрах от меня на барную стойку медленно опускается рука. На пальце – кольцо, въевшееся в память. Это мое кольцо. Я сделала его своими руками и с любовью, а подарила ему, захлебываясь в аэропорту горькими слезами.
Я умоляла его лететь с нами, еще не понимая, что он уже давно принял решение остаться во имя мести.
Все эти годы я стирала из памяти его голос, его руки, его выбор.
Но память не стерла ни запах, ни это чертово кольцо.
– Стакан воды. Со льдом, – его хриплый голос разбивает тишину, и я резко поднимаю глаза.
Глава 3
– Ваша вода со льдом, господин.
За шестьдесят секунд, которые я мысленно отсчитываю все это время, мы не говорим друг другу ни слова.
Бармен ставит перед Камалем стакан с водой, и он осушает его за несколько глотков – таких жадных, что я слышу каждый его глоток и визуализирую, как при этом дергается его кадык.
Его мощное присутствие заполняет каждый дюйм воздуха, который я тщетно глотаю в попытке вернуть себе самообладание, чтобы подняться на непослушные ноги и уйти.
Но ноги не слушаются.
И я, черт возьми, не ухожу.
Мы сидим за барной стойкой, почти не двигаясь – как две статуи, случайно оказавшиеся рядом.
Я – изо льда, который вот-вот треснет и разлетится на мелкие осколки.
Камаль – явно из чего-то покрепче, ведь в разговоре с Сашей он никак не выдал наше прошлое. А в прошлом он имел на меня все права и трахал почти каждый день – жадно, достаточно грубо, оставляя на моем теле следы черной любви. Неудивительно, что тогда я очень быстро забеременела.
Слегка качнув головой, я впиваюсь пальцами в барную стойку и планирую подняться на ноги, как он резко начинает говорить:
– Здесь слишком много ушей. Пойдем на балкон. Там никого нет.
Внутри все сжимается в тугой ком, а паника поднимается с самого дна.
Я застываю, скользя пальцами от стойки к давно остывшему стакану. В нем нет ни воды, ни льда, хотя последнее точно бы отрезвило меня в эту секунду.
Ведь я не думаю, что готова ко встрече с этим мужчиной один на один. Я не готова, но говорю совершенно другое:
– Не думаю, что нам стоит продолжать это общение.
Мой голос звучит холодно, отстраненно и чуждо даже для меня самой, и эта выдержка – почти повод для собственной гордости. Я горжусь собой!
– Пожалуйста, – доносится до меня тихий шелест.
Камаль изменился – он научился говорить «пожалуйста», и это… заставляет притормозить, сбавить обороты.
До тех пор, пока я не понимаю, что в этом слове приказа больше, чем просьбы!
Он приказывает мне этим «пожалуйста».
