Тело напряжено, дыхание сбивается.
Я пытаюсь оттолкнуть его, но его руки ловят мои запястья и прижимают их к матрасу по обе стороны от головы, а его тело тяжелым, горячим камнем придавливает меня к постели.
— Я сказал, что не трону, но если продолжишь сопротивляться, я передумаю, — шепчет он, почти касаясь губами моих губ.
— Нет… Я запрещаю тебе целовать меня…
Одновременно с моими проклятиями в его адрес — его губы впиваются в мои.
Но это не поцелуй!
Это захват. Это заявление прав.
Его рот жадно и властно приникает к моему, выжимая протест, высасывая воздух, оставляя лишь вкус его желания — терпкий, как темное вино, и почти обжигающий. Я извиваюсь, упираясь ладонями в его грудь, издаю какой-то жалкий звук, нечто среднее между стоном и хныканьем.
Когда он отпускает мои обожженные губы, чтобы перевести дух, его рот перемещается на шею. Его поцелуи горячие, слегка болезненные, перемежающиеся с легкими, дразнящими укусами, от которых по всему телу бегут мурашки.
Его ладонь скользит вверх, пальцы впиваются в мои волосы, оттягивая голову назад, заставляя смотреть ему в глаза. В них — буря, темная и бездонная.
И я, черт возьми, в ней захлебываюсь.
— Я так долго с тобой не продержусь…
— Да, проще отпустить, — подсказываю ему, тяжело дыша.
— Есть вариант лучше. Поскорее сделать тебя своей женой. Еще несколько месяцев погуляешь свободной и хватит… — отрезает он. — Решено, Златовласка.
Что?
Ой…
Он резко переворачивается на бок, притягивая меня к себе так, что моя спина прижимается к его груди. Его рука тяжело лежит на мне, и как бы я не пыталась отодвинуться к краю, мне это не удается.
— Не двигайся. Не заставляй меня передумать.
Я вздрагиваю.
Слышу, как он сжимает зубы. Как будто борется сам с собой, после чего не выдерживает и шепчет:
— Ты мой ад, Адель. И я в тебе сгораю, слышишь?
Делаю вид, что нет.
Хотя в каюте так жарко, словно я тоже сгораю в этом аду…
Я лежу, затаив дыхание, прислушиваясь к бешеному стуку собственного сердца. Губы горят. Тело горит. А на шее словно отпечатались его поцелуи… как клеймо…
Мурад засыпает, плотно прижав меня к себе, а я лежу, затаив дыхание и понимая, что я влипла. Сильно влипла, потому что ни через несколько месяцев, ни через год я замуж уж точно выходить не собираюсь!
Глава 13
Мурад
Питер просыпается медленно.
Мокрый асфальт блестит под солнцем, небо чистое — редкость для этого города, к которому я все еще не привык. Волгоград, где я вырос, до сих пор кажется роднее и хотя бы не таким тоскливым.
Я перебрался сюда этой весной, и тоска — это именно то чувство, которым я описываю Питер все это время.
Я за рулем, двигатель плавно урчит. Руки на коже руля, взгляд и внимание — на дорогу, но лишь наполовину.
Вторая половина моего внимания — на ней.
На этой маленькой стерве рядом, которая, как ни странно, одним лишь своим присутствием сменяет тоску на дикий адреналин.
И адреналин нравится мне куда больше, чем прожигающая ребра тоска.
За полпути эта блондинка прилично вынесла мне мозг — настолько, что я решил даже не заезжать за кофе. Нахрен он теперь мне нужен, если у меня есть Адель?
Она сидит, закинув ноги на панель.
Босая.
Туфли где-то валяются под ее ногами, платье задралось выше, чем позволено, и ей, кажется, вообще все равно — она погружена в переписку на телефоне.
С утра она на редкость молчаливая, а в салоне витает звенящая тишина. Никто из нас не готов отступать — тем более, после ночи в каюте. Мне понравилось засыпать рядом с ней. Спать. Обнимать. Дышать ею.
Хотя раньше мне казалось, что я нихрена не тактильный, пока не напоролся на стену в виде невзаимности.
— Ты со всеми так себя ведешь? — спрашиваю, отрывая взгляд от ее ног и прилепляя его к дороге. Аварии мне только не хватало. Пора прекращать пялиться на ее тело и вспоминать, как сжимал ее этой ночью в каюте.
— Как — так? — спрашивает, не отрываясь от телефона.
— Поправь хотя бы платье, — выдыхаю. — Ты меня, блядь, отвлекаешь.
Златовласка усмехается. Медленно скользит по мне сонным взглядом, но платье не поправляет.
Нарочно.
Она умеет смотреть так, что торкает.
Солнце скользит по ее кудрям, плечам, а я снова перевожу на нее свой взгляд — и будто чувствую запах ее кожи.
Этой ночью я держал себя в руках, слово дал, а сейчас хочу сорваться.
Она щелкает пальцем по экрану, пряча телефон в сумочку, и во мне тоже щелкает.
— С кем ты там была? — спрашиваю.
— Неважно.
— Для меня важно, Златовласка. Привыкай отвечать на мои вопросы.
— С Зоей, ясно? — она закатывает глаза. — Моя подружка. Лучшая.
Я чувствую, как челюсть сжимается сама собой.
Торможу, останавливаясь ровно у ее дома, но двери не открываю, хотя она уже готова выпрыгнуть из машины. Глушу двигатель.
— Сиди пока, — говорю. — Поговорим по поводу твоего отца.
Она сидит.
Слава богу, она выполняет хотя бы этот приказ, и то лишь потому, что вместо того, чтобы трахать ее, я вынужден доносить суть дела.
Хотя от работы я уже слегка заебался и с удовольствием провел бы время в горизонтальной плоскости. Конкретно с одной мадам.
— Если ты думаешь, что я специально взял твоего отца за яйца, то ошибаешься. Мне до него дела не было. Я его даже не знал до приема, так — слышал фамилию в городе и все.
— Я думала…
— Нет. Никто не «подсовывал» мне дело Одинцова, с делом я ознакомился лишь на днях, — разжевываю ей. — Оказалось, Одинцова проверяли давно. У нас в руках есть финансовые следы: сокрытие налогов, схемы легализации денег, использование сетей фирм-однодневок. Это уголовные составы. В некоторых эпизодах есть признаки незаконной банковской деятельности по отдельной статье. В течение длительного времени на него собирали налоговики и следователи. Если ты учишься на международное право, ты должна плюс-минус понимать масштаб следствия. По глазам вижу, что понимаешь.
Ее лицо меняется. Слегка краснеет, и она впивается в меня колючим взглядом:
— Это невозможно… Мой отец честно зарабатывал, он строил заводы, давал людям работу…
— Адель, о каких заводах ты говоришь?
— Что-то со строительным бизнесом… — волочет она языком.
— Нет никакого строительного бизнеса. Твой отец давно перекроил бизнес. Он на протяжении пяти лет совместно со своим партнером обкрадывал детей-сирот в доме интернате для инвалидов, забирая средства с их денежных счетов. Так понятнее изъясняюсь?
Она вспыхивает:
— Что… что ты говоришь такое?!
— Твой отец на пару с мачехой и еще одним партнером обкрадывали сирот, выше это крышевали другие люди, но… — я делаю паузу, скрывая усмешку, — столько лет делать одни и те же схемы и надеяться, что пронесет — это надо быть, прости, идиотом. Вскоре все дошло генпрокуратуры. Копали по нему давно — около нескольких лет. Я пока не знаю всех деталей, это дело не моего уровня, говорю же — я только на днях начал вникать.
Златовласка слушает, но отказывается принимать. Мне это знакомо — дети всегда защищают своих родителей. Это норма.
Но в плоскости закона нормы другие.
— Твоего отца в любом случае посадят, — вздыхаю я. — Но я могу попробовать вывести дело в плоскость, где возможны не самые жесткие последствия: сотрудничество, смягчение, возможно, избежание большого срока при условии возмещения ущерба и очевидных действий по возмещению. Это — работа с квалификацией и с процедурой. И это риски. Для меня. Для моей семьи. А моя семья — это самое важное. Моя семья — это мой закон, Адель.
Я смотрю на нее прямо.
Вокруг да около ходить не собираюсь. Не пацан уже, хотя и не стар, как считает Златовласка. Я спускал на тормозах ее шуточки про прокурора-старикана, но больше спускать не планирую. Посмеялись и хватит.
— Ты что, покупаешь меня? — шипит она. — Это отстой… Это унижение…
Я вскидываю брови, молча достаю сигареты.
Как, блядь, с ней разговаривать?
Сжимаю сигарету между пальцев и бросаю на ее розовые щеки еще один быстрый взгляд.
— Послушай, я не унижаю, а помогаю, — разжевываю ей. — Помощь — это ресурс. Ты можешь принять его или отказаться. Это твой выбор, мне все равно. Я тоже иду на невъебенные риски ради гордой француженки, поэтому поумерь, блядь, свой пыл.
— Не разговаривай так со мной…
— Я с тобой ласково еще разговариваю. Поверь.
Она не внемлет моим просьбам и пытается пассажирскую ручку двери самостоятельно.
— Пусти! — она злится, как будто внутри нее все пылает.
Я хватаю ее за локоть и прижимая к себе тонкое тело, предупреждая:
— Не провоцируй. Ты напоминаешь мне… одну особу… Такая же дерзкая, с острым языком и без тормозов.
— Так, может на ней и женишься?!
Отпустив ее локоть, я откидываю голову и хрипло смеюсь:
— Не дай бог…
Ее дыхание сбивается.
Я молча докуриваю сигарету, наблюдая, как она украдкой следит за моими затяжками и жадно проглатывает слюну.
— Мурад, ты видишь меня третий раз в жизни, — говорит, глядя прямо в глаза.
— А сколько раз мне надо увидеть тебя, чтобы понять, что это мое? — отвечаю.
Она замирает.
— Я не вещь, — тихо, но отчетливо. — У меня были планы. Было свидание. Я, может, семь лет мечтала о футболисте…
Семь лет.
Эти слова четко впечатываются в мой мозг, хотя мне эта информация нахуй на сдалась, ибо от нее, я чувствую, кровь хлещет быстрее.
— За семь лет у нас бы уже дети появились, и не один, — выталкиваю из себя. — А он все ходит вокруг да около… позорище, а не мужик, че сказать.
Адель отводит взгляд, глядя на меня исподлобья, и резко выдает:
— А у меня вообще… детей не может быть!
