...
Продолжим завтра! 🔥
Глава 12
Мурад
Я смотрю на Златовласку сквозь дым сигареты и чувствую, как два слова висят в воздухе.
«Я подумаю».
Ее ответ — это не «да», и не «нет». Это какой-то детский, мать его, лепет, завернутый в вежливую отмазку. Меня это раздражает не потому, что она не отвечает сразу, а потому, что она наивно полагает, что это хоть что-то для меня значит.
Ветер с Невы ударяет в борт, где-то скрипит трос, и я чувствую, что вместе с палубой трясет и меня самого.
«Я подумаю».
Подумает она…
Ну, пиздец.
Ну, пусть подумает…
Пару минут хватит, нет?
Я делаю тихую затяжку.
Никотин слегка остужает пыл, оставляя на губах вкус горечи, и я в грубой форме выталкиваю из себя слова, которые беснуются под ребрами:
— Меня не устраивает «подумаю». Мне нужен ответ. Конкретика, Златовласка.
Она отводит глаза, мазнув по мне коротким взглядом. Настолько коротким, что я не успею разглядеть, вставляет ее во мне хоть что-нибудь? В первые две встречи я посчитал, что вставляет. И мне этих двух встреч хватило, чтобы мой огонь разгорелся до лютого пожара в груди, который до сих пор беснуется внутри.
Только эта мадам почему-то сидит отрешенная, поджимает губы, и, мне кажется, пытается найти угол, в который можно спрятаться и не отвечать на поставленные вопросы.
Поэтому мне приходится, мать его, эти вопросы дублировать:
— Я тебе не нравлюсь или что?
— Дело не в тебе. Хотя это тоже.
— Тоже? — уточняю, вскинув брови.
— Да, — отвечает с вызовом. — Ты давишь. Сильно. Я тебя совсем не знаю! И я вообще… не планировала рано выходить замуж. Все это не для меня, ясно?
Вставив сигарету в зубы, коротко улыбаюсь. Не по-веселому. Смотрю на нее и понимаю, что разговор с этой девчонкой — это не диалог, а какая-то шахматная партия. Играть вроде умею, отец научил, а ей третью партию проигрываю.
— Ты привыкнешь, — говорю ровно. — Я никому не предлагал стать моей женой.
— Это почетно… — вставляет свои пять копеек.
— Адель, ты не поняла. Если я говорю — так и будет, — поясняю. — Не знаю, как принято у футболистов, но я слов на ветер не бросаю.
— А причем здесь футболисты?! — она краснеет, бросая на меня убийственный взгляд.
— Это же он облизывается на мою невесту, нет?
— Прекрати! — вспыхивает. — Я тебе не невеста…
Она резко поднимается с места, оглядывая палубу и ища с нее выход.
Златовласка дрожит и слегка неровно дышит — то ли из-за моего тона, то ли из-за тесного пространства на палубе, но я перехватываю ее за талию и рывком усаживаю к себе на колени.
Она вырывается, но я лишь сильнее сжимаю ладонь на ее бедре.
— Сиди смирно.
Увы, выход для нее отсюда только в воду, но не уверен, что эта девочка такая же ебнутая на всю голову, как Ясмин Романо — жена моего брата.
Хотя порой меня даже Ясмин вставляла.
Но это чересчур. Такую бы я терпеть не стал. Я бы вообще брату своему, клянусь, поставил вечный памятник. Эта сучка хотела прострелить мне яйца, но, слава богу, не попала даже в сердце.
Я чешу грудь, чувствуя, как под ребрами зудит тот самый шрам.
Бешеная была… стерва…
Адель мечется по палубе взглядом, не находя себе места.
Хрупкая. В одном лишь тонком платье. Я срываю пиджак с погонами с кресла и укутываю ее тело до самых колен.
— Я хочу вернуться домой… без ответа, — выталкивает Адель из себя. — У меня нет ответа на твой вопрос… по крайней мере сейчас! Я подумаю…
— Что ж ты заладила со своим «подумаю»? Думай. Но домой ты сегодня не поедешь, — чеканю, разглядывая ее глаза цвета океана. — Ночь проведешь здесь. Со мной.
— Что? — она моргает, будто не расслышала.
— Считай, что я тебя похитил.
Пауза.
Златовласка сминает в кулаках мою рубашку, будто это может сдержать меня, хотя сопротивление — весьма хреновая тактика, как и ерзать на моих коленях. Все это приводит к одному — к неконтролируемому возбуждению, сдерживать которое рядом с ней не получается.
Судя по расширившимся глазам, до нее это тоже дошло.
Я отпускаю ее, когда она как фурия вырывается из моих рук. Чуть отступает, но отступать некуда. За ее спиной — стекло, за которым ночь и Нева. Черная блестящая вода и такое же черное небо.
— Ты не имеешь права, — шепчет она.
— Нажалуешься в прокуратуру? — усмехаюсь, затягиваясь сигаретой.
— Ненавижу тебя!
Адель дергается, хочет пройти мимо, но я перехватываю ее за запястье. Ее кожа горячая, а пульс быстрый, почти зашкаливающий.
Еще я чувствую, что она замерзла. К вечеру температура опустилась, и на палубе появилась легкая изморозь, пиджак и платье стали влажными, а сама она заметно дрожит.
— Пошли в каюту, Златовласка, — приказываю и тушу сигарету о край металлического борта. — Дела твоего отца мы обсудим утром. Ты замерзла. Тебя надо переодеть и как следует отогреть.
— Отогреть?.. — она бросает на меня взгляд дикой кошки.
— Спать мы будем вместе. В одной кровати, — придавливаю ее тяжелым взглядом. — Хочу, чтобы ты ко мне привыкла. Скоро ты станешь моей женой. Не вижу смысла оттягивать неизбежное, Златовласка.
Адель
Мурад молча берет меня на руки, как будто я ничего не вешу, и несет нас вниз по узкой лестнице. Вместе с биением своего сердца я слышу, как мотор глухо гудит где-то под полом…
Здесь вообще все кажется слишком тесным! Тесным! А мир сжимается до его дыхания — горячего и какого-то… безумного…
Я такого еще никогда не встречала.
Чистого, дозированного безумия!
— Мурад, — шепчу. — Пусти… пусти немедленно, слышишь?
— Поздно, — отвечает он коротко. — Сегодня ты моя. Полностью.
В каюте полумрак — мягкий, янтарный свет лампы льется сбоку, отражаясь в полированной древесине. Воздух пахнет морем, солью его кожи и табаком, вызывая самый настоящий бунт под ребрами!
— Я буду драться и кусаться… — предупреждаю его.
— Вперед, Златовласка.
Мурад ставит меня на пол.
Молча снимает рубашку.
Его движения — короткие, уверенные. Мускулы под кожей играют в тусклом свете, а тепло исходит от него, словно от огня.
Я не знаю, куда смотреть, потому что взгляд все равно цепляется за его кожу! Горячую, гладкую, будто выточенную из бронзы.
— Что ты… делаешь? — слова срываются с губ, слишком тихо.
— Раздеваюсь.
— Зачем?
— Хочу, чтобы ты привыкала к реальности, Адель. Мы будем ночевать здесь. Вместе.
— Что, еще и на одной кровати? Нет! — я делаю шаг назад, упираясь лопатками в стену.
Мурад подходит ближе. Настолько, что его дыхание касается моей щеки. Он как зверь, уверенный, что добыча уже в ловушке, а я очень… очень не хочу быть добычей!
Я чувствую жар, чувствую запах табака и чувствую, как все тело будто натянуто в одну чертову струну!
— Считай, что я тебя похитил. Так тебе будет проще прийти к смирению, Адель.
— Я даже слова такого… знать не хочу, — цежу ему.
— Ничего, я научу, — он кивает. — Ты дрожишь.
— Потому что холодно… — выдыхаю.
Мурад протягивает руку, стягивая с меня свой пиджак и поясняя:
— Раздевайся. Так теплее будет.
Я не двигаюсь. Просто стою. Его пальцы едва касаются кожи у шеи — и меня будто пробивает током.
Он опускается ниже, берет мою руку. Кладет ладонь себе на грудь.
Сердце бьется — быстро, сильно, будто вырывается.
Я чувствую его сердце, но мне от его грохота не легче! У самой так же бьется… бешено…
— Не бойся, — говорит он тихо, почти шепотом. — Я не трону тебя до свадьбы. Если сама не захочешь.
— Я тебе не верю…
— Зря. Если бы я не относился к тебе как к своей будущей жене, я бы уже давно взял тебя.
Я бы уже давно взял тебя…
Кровать здесь одна, поэтому в его обещания мне верится слабо…
Кровать узкая, белая, мягкая и с теплым одеялом, тоже в количестве — одна штука!
Его руки, сильные и уверенные, опускаются на молнию моего платья. Шипение застежки — самый громкий звук в тишине.
— Что ты делаешь? — пытаюсь вырваться, но он прижимает меня к стене, и мое тело парализует странное оцепенение.
— Хочу… чувствовать тебя рядом… — произносит. — Генератор здесь слабый, так нам будет теплее.
Платье падает на пол бесформенной тканью. Я остаюсь в одной сорочке — это все, что осталось от платья, а он смотрит на меня, и в его взгляде столько голода, что мне хочется спрятаться. Но бежать некуда.
Он поднимает меня — легко, будто перышко — и несет к кровати. Я падаю на мягкую поверхность, а он оказывается сверху, нависая живой, дышащей стеной.
Тепло от его тела накрывает, как огонь.
