Попрощавшись с подругой, сосредотачиваюсь на пейзажах за окном.
Я люблю находиться в дороге. В такие моменты мне не нужно ни о чем думать, я просто нахожусь в моменте.
С каждым новым километром, что отделяет меня от Психа, тревога понемногу отступает.
И когда я вижу красивую и, как всегда, элегантную тётю Элю, встречающую меня на крыльце, то страх полностью исчезает, оставляя покой.
– Флора, какая неожиданная радость! – обнимает меня тётя, и меня окутывает запахом лаванды, которую она обожает. – Эрика будет завидовать, что мы проводим время вместе без нее.
В доме тихо и тепло.
– А где Аделина? – следую за тётей в столовую.
– Они с няней уехали на гимнастику, а я осталась встречать тебя.
– Гимнастика по выходным?
– Да, представляешь? – усмехается она. – Но наша Адель еще совсем малышка, чтобы понимать такие нюансы.
– Не терпится ее увидеть.
Мы садимся обедать, когда возвращается дядя Артур и присоединяется к нам. Он тоже рад мне, а я чувствую себя здесь как дома. А когда спустя час распахивается дверь и я слышу топот маленьких ножек, то сердце заходится в радостном трепете.
– Где моя любимая девочка? – выбегаю в холл.
– Я тут! – слышу голос Адель. – Я тут! – радостно кричит она.
Распахиваю объятия, и в меня врезается маленький светловолосый смерч.
– Фло! – она обнимает меня за шею и целует в щеки. – Флошечка!
Я поднимаю ее на руки и кружусь вместе с ней.
– Я так соскучилась! – расцеловываю пухлые щечки.
– А ты привезла мне подалок? – смотрит на меня большими серыми глазами.
– Как же я могла приехать без подарка? – тихо смеюсь. – Давай поднимемся ко мне в комнату, он ждет тебя там.
Здесь я чувствую себя в безопасности. Толстые стены, охрана на воротах, да и дядя в качестве отпугивающего фактора… В этом доме Леон до меня не доберется. Поэтому, прочитав сказку Адель, я принимаю душ, надеваю пижаму и ложусь в постель, впервые за эту неделю не проверяя замок на двери.
Сон утягивает меня почти мгновенно.
Мне снится, что я бегу по бесконечному темному коридору. Впереди свет, а сзади тяжелые, размеренные шаги. Я знаю, что мне нельзя оборачиваться, как и останавливаться, и я должна бежать столько, насколько хватит моих сил.
Ноги становятся тяжелее, а бег – медленнее, кажется, что я стою на месте. Страх сковывает меня, когда я ощущаю прикосновение.
Я просыпаюсь от собственного крика, зажатого в горле.
Комната погружена в темноту. Сердце колотится как сумасшедшее, а топ кажется мокрым насквозь и прилип к телу.
Я тянусь к ночнику на тумбочке, но мои пальцы натыкаются на что-то холодное и твердое, гладкое и до боли знакомое. Что-то, чего здесь быть не должно. В принципе.
Сердце замирает, а потом срывается в бешеный галоп, отдаваясь оглушительным стуком в висках. Я щелкаю выключателем, и мягкий свет заливает пространство у кровати.
На тумбочке, аккуратно разложенные на бархатной тряпочке, будто в ювелирном магазине, лежат серьги. Те самые, из комплекта с кулоном. Массивные капли. Те, что я надела в клуб и… оставила в шкатулке в своей комнате в общаге вчера перед сном.
Теперь они здесь.
Ледяная волна страха, настолько сильного, что аж тошнит, накатывает на меня, потому что я знаю, кто это сделал. Он был в моей комнате. В кампусе. Пока я находилась здесь, он снова рылся в моих вещах. Он не просто вернулся в дом отца и пробрался ко мне в спальню – он проделал путь в полтора часа, чтобы войти в мое личное пространство, открыть мою шкатулку, выбрать именно эти серьги и привезти их сюда, как трофей. Как доказательство своего всемогущества.
Это не просто жест. Это многоходовый план. Псих потратил на это время, усилия. И все ради чего? Чтобы я нашла их здесь и поняла: нет такого места, куда он не может дотянуться? Мое убежище – иллюзия. Я никогда не смогу сбежать от него достаточно далеко.
Я хватаю холодный металл. Меня трясет. Я запираю дверь на замок и подпираю ее, придвинув кресло, а затем ныряю под одеяло, уставившись в темноту. Потому что мне страшно. Но на этот раз страх совсем другой.
Это уже не просто испуг, а осознание полной, тотальной уязвимости. Он не призрак, бродящий по коридорам. Он тень, которая может материализоваться где угодно: в клубе, в общежитии, в родительском доме.
Он проделал весь этот путь только для того, чтобы оставить мне этот “подарок”. Какая одержимость. Какая порочная, больная целеустремленность.
Самое ужасное – это осознание того, насколько я для него важна. Сколько эта игра для него значит. Убежать от такого не получится, и не договориться. Но у любой игры должен быть финал. И я надеюсь, что вскоре узнаю правила, чтобы наконец-то завершить ее.
Глава 6
На следующее утро я спускаюсь в столовую с темными кругами под глазами, после бессонной ночи. Тётя Эля уже хлопочет около кофемашины.
– Доброе утро, солнышко! – она оборачивается, и ее улыбка мгновенно сменяется выражением тревоги. – Флора, дорогая, ты хорошо спала? Ты выглядишь неважно.
– Да, просто… не могла уснуть, – бормочу я, опускаясь на стул.
Тетя ставит передо мной чашку с благоухающим напитком, блуждая обеспокоенным взглядом по моему лицу.
– Знаешь, кто неожиданно объявился сегодня ночью? – говорит она, и у меня замирает сердце. – Леон.
Чашка выскальзывает у меня из пальцев и с грохотом разбивается, обливая мои тапочки и пол горячим кофе.
– Ой! Прости, Эля! Я… не знаю, как так получилось…
После его ночного сюрприза, я предполагала, что он может быть тут, и все равно, надеялась на другой исход.
– Ничего страшного, дорогая, не волнуйся! – она хватает полотенце и начинает вытирать лужу. – Я понимаю, это должно быть шоком для тебя. Но у них какие-то дела с Артуром. Он появился ни свет ни заря, сказал, что решил заехать. Вот так просто. Хотя… с момента возвращения в страну не приезжал к нам.
– Он… надолго? – с трудом выдавливаю я, чувствуя, как комок подкатывает к горлу.
– Не знаю, – вздыхает она. – Он такой непредсказуемый. Сказал, что у них дела с отцом. Но дело в том, что Артур уехал в загородный клуб, играть в теннис, – она понижает голос. – И похоже, Леон не в духе.
Холодная волна накатывает на меня с новой силой. Он не в духе. И он здесь, под одной крышей со мной. Получается… я сама загнала себя в ловушку.
– Может, мне уехать? – почти шепотом спрашиваю я. – Чтобы не создавать неудобств.
– Что ты! – тетя Эля хлопает меня по руке. – Ты здесь всегда желанный гость. И кроме того, – ее взгляд становится твердым, – это мой дом. И здесь будут соблюдаться правила приличия. Леон прекрасно это понимает.
Она говорит это с уверенностью, но я вижу тень сомнения в ее глазах. Она тоже его боится. Боится своего пасынка, этого непредсказуемого бастарда, которого ее муж признал, но так и не смог приручить.
После завтрака я беру ноутбук, чтобы сделать задания для семинара на понедельник, и бегу в сад, надеясь, что свежий воздух прочистит голову. Но покоя нет и здесь.
Я пытаюсь сосредоточиться на тексте, написанном на экране, но шелест листвы, каждый скрип ветки кажутся мне его приближением. Я сижу на качелях, вцепившись в компьютер, и пытаюсь дышать глубже, но не выходит.
Все мои мысли лишь о том, что он здесь. На одной территории со мной. И это знание впивается в меня острыми иглами.
Шорох за спиной заставляет меня обернуться так резко, что ноутбук едва не соскальзывает с коленей, и я оборачиваюсь. Сердце замирает на миг, когда я встречаюсь со взглядом синих глаз.
Леон стоит непринужденно прислонившись к дереву, руки спрятаны в карман худи. Волосы треплет ветер. Весь его вид излучает спокойную, хищную уверенность и невозмутимость.
Сердце в груди замирает, а затем начинает биться с такой силой, что я чувствую его стук в висках. Я не могу пошевелиться, не могу отвести взгляд. Каким бы ненормальным он ни был, но от него невозможно оторвать глаза.
Леон медленно, почти лениво, отталкивается от дерева и делает несколько шагов в мою сторону. Солнечный свет падает на его лицо, и я вижу свежий шрам на скуле, тонкую белую линию, которая только подчеркивает его жесткую, почти грубую мужественность. Раньше его не было. Откуда он взялся? Что с ним случилось?
– Напугал? – спрашивает тихо.
Я молчу, сжимая пальцы по бокам ноутбука, ожидая очередного выпада.
Бежать? Куда? Кричать?
Но я не хочу пугать маленькую Адель, что недавно проснулась и сейчас крутится вокруг матери.
Он подходит вплотную, заслоняя собой солнце. Его тень накрывает меня, и кожа мгновенно покрывается мурашками.
– Что, Плакса, язык проглотила?– он наклоняет голову набок, изучая мое лицо. – Плохо спалось? Расскажешь, что приснилось?
Конечно же, он знает, что после обнаружения его подклада я не смогла уснуть. Да и кто бы смог?
– Зачем тебе это? – шепчу я, и мой голос дрожит. – Зачем ты преследуешь меня?
– Я? – удивленно вскидывает он брови вверх. – Ты что-то путаешь, Плакса. Считаешь, мне больше заняться нечем?
– Сначала ты прислал мне мишку, которого сам казнил, почти десять лет назад, потом подкинул кулон, сорванный в клубе, и сегодня ночью…
– Ну и фантазия у тебя… Флора, – делает паузу и акцент на моем имени, которое, кажется, я слышу только второй раз в жизни из его уст.
– Зачем ты лжешь? Зачем притворяешься, будто ничего не было?
– А было что-то?
Леон усмехается, коротко и беззвучно. И не будь я уверена в том, что, кроме него, это не мог сделать никто другой, решила бы, что мне все привиделось.
Он протягивает руку, и я инстинктивно отшатываюсь, вжимаясь спиной в качели. Но Леон лишь проводит кончиком пальца по крышке моего ноутбука, подцепляя божью коровку.
Палец Леона с божьей коровкой замирает в сантиметре от крышки моего компьютера. Красное пятнышко на его подушечке кажется каплей крови на фоне смуглой кожи. Я застываю, не в силах пошевелиться, загипнотизированная этим простым, невинным жестом, который так контрастирует со всем, что он олицетворяет.
– Боишься? – его голос звучит почти ласково, но в этой ласковости таится бездна яда. – Это всего лишь насекомое.
Он не убирает руку, позволяя мне видеть каждую мельчайшую черточку на спинке букашки. Мое сердце колотится где-то в горле, мешая дышать. Этот человек может одним движением раздавить жизнь не только этой бедняжки, но и мою. И самое ужасное, что я знаю: он получает от этого удовольствие.
– Отпусти ее, – шепчу я, и мой голос звучит хрипло от сдавленного страха.
Синие глаза, холодные, как глубины арктических ледников, встречаются с моими. Уголок его рта приподнимается в подобии улыбки, потому что он знает: говоря о ней, я имею в виду себя.
– Попроси как следует, – смотрит пристально.
– Что ты имеешь в виду? – во рту пересыхает.
– Лишь то, что говорю. Попроси как следует, чтобы я отпустил букашку.
Сердцебиение учащается, потому что мне страшно предположить, что для него значит “как следует”.
– Что ты имеешь в виду?
– На что ты готова, чтобы я отпустил ее?
– Леон, пожалуйста, не издевайся над насекомым.
– Плохо, – шумно выдыхает он и приближает к указательному пальцу большой.
– Стой! – меня потряхивает. – Ну что же ты за человек такой! Ладно, чего ты хочешь? – смотрю на него прямо, закрывая крышку ноутбука и убирая его с коленей.
Тишина, повисшая между нами, густая и звенящая, как натянутая струна. Он ждет, наслаждается этим моментом, моей беспомощностью.
– Чего я хочу? – его палец с божьей коровкой остается неподвижным. Взгляд становится тяжелым, пронзительным. – Порви с ним. Прямо сейчас. Позвони и скажи, что всё кончено.
Воздух вырывается из моих легких, словно от удара. Это так неожиданно и бессмысленно, что на секунду я немею.
– Что?.. Нет! – вырывается у меня, и это звучит как отчаянный вопль. – Ни за что! Я не сделаю этого!
Я жду насмешки, злости. Но его лицо остается спокойным, лишь в глазах вспыхивает тот самый, опасный, безумный блеск.
– Хорошо, – тихо говорит он, и его палец с насекомым медленно ползет ко мне. – Тогда давай начнем с малого. С чего-то… более личного. Дай мне взамен что-то такое, что меня устроит.
Сердце падает, превращаясь в ледяной комок. Я чувствую, как по спине бегут мурашки.
– Приподними юбку, – звуки низкого, властного голоса обволакивают. – И сними трусики. Я хочу, чтобы ты осталась здесь без белья.
У меня пропадает дар речи, потому что это не просто просьба. Это выходит за все мыслимые и немыслимые рамки.
– Леон… – шепчу я, чувствуя, как предательские слезы подступают к глазам. Руки непроизвольно вжимаются в складки платья. – Ты… с ума сошел.
– Ты попросила за букашку, – напоминает он, и его большой палец почти касается хитинового панциря. Взгляд его не отрывается от меня, он наблюдает за каждым моим вздохом, за каждой дрожью. – Моя цена такова: либо ты бросаешь своего тюбика, либо отдаешь мне трусики. Неужели ты такая жадная, что не захочешь обменять кусок тряпки в обмен на жизнь?
– Я… – облизываю пересохшие губы, – могу тебе принести трусики из комнаты.
