– И с самого начала это не было упомянуто, потому что очевидно, что… – на пару секунд ты карикатурно изображаешь задумчивость, – выиграешь ты?
Никто не отвечает на этот выпад. В глубине души все знают, что это правда.
– К сожалению, такое правило действительно существует, – подтверждает Прикли, не желая доводить дело до скандала, – но, получив результаты, мы посоветовались с остальными членами совета и решили, что в правила пора внести поправки. Мы проведем эксперимент: в этом году в состав совета войдут два ученика.
Все шокированы новостью, поэтому начинают живо обсуждать ее в полный голос. Довольны все, кроме виновников торжества.
– Когда вы это обсуждали, я все еще был одним из членов совета. Вы сделали это за моей спиной! – заводится Реднер.
– Да, но ты в этом вопросе слишком заинтересованное лицо, чтобы иметь право голоса, – отвечает Прикли.
– О чем мы вообще здесь говорим? Я выиграла. Он второй. Почему я должна делить с ним свое законное место? – возмущаешься ты, вставая со стула.
– Единственный, кому придется делить свое законное место, – это я, – парирует Реднер. – Ты не имеешь права быть в совете. Скажи спасибо и за это.
– Это правило такое же абсурдное, как и все остальные, придуманные тобой, – заявляешь ты, надевая красный вырви глаз рюкзак на плечо.
Остальные внимательно наблюдают за перепалкой. Уверен, к завтрашнему дню эта ссора обрастет кучей новых несуществующих подробностей.
– Смени рюкзак, Вёрстайл, – говорит Брэндон, видимо, пытаясь почувствовать остатки прежней власти. – Красный цвет в школе запрещен! – напоминает он тебе вдогонку.
– Не переживай, это ненадолго, – отвечаешь ты, глядя на него так, словно готова придушить, и выходишь из библиотеки.
Как выясняется позже, третье место занимает Синтия Милитант, но после произошедшей ссоры это никого не волнует.
Пожалуй, именно решение принять в совет одновременно двух учеников послужило открытию «военных действий» в школе Корка.
4. Флоренс Вёрстайл
Первое собрание школьного совета, как и все последующие, проходило в кабинете директрисы, превосходящем по размерам почти любой кабинет в школе. На первой встрече выяснилось, что школьный совет, не включая меня и Брэндона, состоит всего из шести человек: директрисы Тэрн, ее заместителя, Прикли, мисс Блейк, школьного психолога и мистера Супайна. Прикли оказался единственным, кто внушал хоть какое-то доверие.
Самым ярким, если не сказать ярым, поставщиком новых правил был Брэндон Реднер. На первом собрании он предложил внести кардинально новое изменение в школьный устав. Он считал, что в Корке пора ввести строгий дресс-код: белый верх, черный низ. Будто с прежним ограничением по цветам он недостаточно взял всех за горло. Честно говоря, к тому времени любые вопросы, касающиеся одежды, так раздражали, что казалось, проще прийти в школу голой, нежели пытаться угодить школьному совету.
– Думаю, школьный дресс-код сделает всех равными. Ни у кого не будет лучших джинсов или кроссовок. Ученики смогут сосредоточиться только на учебе, – говорил Реднер, выступая перед остальными.
Мистеру Прикли идея не пришлась по душе, а вот школьный психолог и все остальные, включая заместителя директрисы, восприняли идею положительно.
Закончив, Брэндон вернулся на место, судя по виду, жутко гордый сам собой. Следующей и последней выступала я. Моя позиция была предельно проста:
– Я понимаю, что мы не можем сделать нормой декольте и прозрачные ткани, но ограничение базой из шести цветов – это безумие. Поправка насчет юбок – это прошлый век. Я считаю, что мы должны отказаться от любых правил, запрещающих какие-либо цвета и ткани.
– Мисс Вёрстайл, вы, кажется, заблуждаетесь насчет того, чем именно мы занимаемся, – ответила директриса. – Мы занимаемся принятием правил, а не их отменой, – продолжила она, четко выделив слово «принятием».
– Что же это за бесполезная система, где ничего не предпринимается для устранения того, что не работает? – так же серьезно парировала я. Ответа не последовало. Впрочем, и вопрос был риторическим.
Мое выступление оказалось самым коротким и самым неуслышанным.
В итоге в устав внесли поправку о штрафе за хождение по школьному газону. Мистер Тэрн также заявил, что предложение Брэндона будет рассмотрено, и если бо'льшая часть совета проголосует за, то в школе введут дресс-код.
Сид Арго
В пятницу к нам на ужин приходят Рэмы. На этот раз мистер Рэм в компании не только жены, брюнетки с ехидным лицом, но и сына Кевина. Стоит признать, что Кевин – пожалуй, самый приятный член этой семьи. Мистер Рэм же высокий, крупный, с непропорционально длинными руками и чересчур массивной шеей, работает в полиции, сколько я себя помню, поэтому почти всегда ходит в форме. Он не отличается ни умом, ни сообразительностью. За него это делает миссис Рэм, невероятно отталкивающая особа. Она мечтает о том, чтобы сын получил стипендию за достижения в баскетболе и поступил в колледж. Поэтому она только и занимается тем, что пилит Кевина за оценки, которые, в отличие от спортивных навыков, у него хромают на обе ноги.
В конце недели я абсолютно вымотан и к приходу Рэмов не готов ни морально, ни физически. Но, приглашая их, отец не спрашивает моего мнения.
Перед ужином мы, как обычно, молимся, теперь уже с Рэмами, потом принимаемся за еду. Тем для беседы не счесть, но Рэмы говорят в основном о мистере Вёрстайле. Отец присоединяется к обсуждению, хоть и без прежнего энтузиазма. Все родители, кроме моей мамы, сохраняющей благоразумный нейтралитет, жутко им недовольны, потому что он чихать хотел на правила Устава.
После ужина мы с Питом и Кевином идем в гостиную. Родители остаются разговаривать на кухне. Мы смотрим одну из документалок National Geographic. Что-то про инженерию. Я не слишком вникаю. Этим увлекается Пит. Брат пересматривает этот фильм уже в десятый раз, так как у нас их немного. Когда мы выезжаем в Филадельфию, обычно за подарками на Рождество, Пит умоляет родителей купить ему хотя бы один диск с новым фильмом, ведь в Корке подобного не достать.
– Сид, – вдруг обращается ко мне Кевин, и по его тону я понимаю, что сейчас начнет что-то просить. – Ты эссе по французскому не писал еще?
– Нет, – без зазрения совести вру я, хотя на самом деле сделал его еще три дня назад, потратив на это полдня, ведь я и сам не слишком хорош во французском.
– Жалко, – говорит он, серьезно задумываясь, видимо, не ожидая такого категоричного ответа. – А когда сделаешь, дашь мне ну… посмотреть?
Я укоризненно смотрю ему в глаза.
– Издеваешься? – повышаю я голос. – Блейк будет читать их, и, может, ты и не знаешь французского, но она знает и, думаю, заметит, что ты все скатаешь слово в слово.
Блейк – наша учительница французского, элегантная блондинка лет сорока.
– Так я не слово в слово, – тут же находится он.
Я фыркаю.
– Нет, Кевин. Так не пойдет.
– И что ты за друг такой? – надувается он, скрещивая руки на груди.
Он всегда так делает, когда я ему в чем-то отказываю, а в последнее время это происходит все чаще. По правде говоря, мы никогда не дружили, а общаемся только потому, что отец нашел общий язык с мистером Рэмом.
– Если я и французский завалю, меня попрут из команды, и тогда прощай, сборная. Мама меня убьет…
Ближе к концу вечера мы начинаем все вместе смотреть наши семейные фотографии, а миссис Рэм так ими восхищается, будто видит впервые. Это самая отвратительная часть вечера. Одна из фотографий почему-то врезается в память больше всего. На ней мне лет шесть, и это день, когда я в первый раз иду в школу. Я совсем маленький, но глаза серьезнее некуда, и на следующих фотографиях то же самое. Раньше я этого не замечал.
Я смотрю на себя со стороны, медленно проникаясь отвращением к самому себе. Мне никогда не нравилось, как я выгляжу. Сейчас, конечно, ситуация немного лучше, чем в детстве. Но все равно, в отличие от тебя, я далек от идеала: не слишком высокий, худощавый, с рыжими, постоянно торчащими в разные стороны волосами, бледный, покрытый с ног до головы веснушками, со стеклянными серо-голубыми глазами и с белесыми ресницами. В общем, как говорит Пит, тот еще чудик. И почему, собственно говоря, я решил, что такая, как ты, обратит внимание на такого, как я? Скорее тебе понравится Кевин, выглядящий благодаря высокому росту почти моделью.
Из-за всех этих фотографий и мыслей, которые они за собой влекут, на меня накатывает грусть. Я говорю родителям, что у меня болит голова, и удаляюсь в свою комнату, захламленную в основном учебниками и тетрадями. Рассматриваю себя в зеркале, тихо выругиваюсь, морщусь, а после ложусь спать, накрываясь с головой.
* * *
Утром в воскресенье я объясняю родителям, что мы с тобой готовим задание по литературе и поэтому после службы пойдем к тебе. Папа воспринимает эту новость с недовольством, но ничего не говорит – учеба превыше всего. Мама радуется, что у меня, наконец, появился друг (хотя я сказал, что мы не друзья), и заодно отчитывает за то, что я не пригласил тебя к нам. Я обещаю ей, что обязательно это исправлю, но, конечно же, этого не сделаю.
Мы с тобой уходим из церкви вместе, из-за чего, я думаю, по всему городу поползут сплетни. Но тебя это, как я вижу, не слишком волнует. Не знаю почему, но именно в то утро я замечаю, как тебе идет черное платье, которое ты надеваешь только на службы.
– Можно у тебя кое-что спросить? – интересуюсь я, когда мы отходим от церкви на приличное расстояние.
Ты пожимаешь плечами. Я прочищаю горло.
– В первый раз, когда мы увиделись в церкви, ты на меня так странно посмотрела. Что ты подумала?
– Что я подумала? – бестолково переспрашиваешь ты.
– Ну… обо мне.
– С чего ты взял, что я о тебе вообще что-то думала?
– Ты посмотрела прямо в упор на меня, естественно, ты должна была что-то подумать.
– В тот день… – Ты чуть запинаешься, но после продолжаешь: – В тот день я впервые пришла в эту церковь на службу. Я этого не хотела. Я ненавидела весь мир за то, что отец заставил меня это сделать. Я сидела тогда, глубоко задумавшись, злясь на всех окружающих и саму себя, а потом вдруг у меня будто спина загорелась. Я физически почувствовала, что на меня кто-то смотрит. Но, конечно, я не знала кто. И когда увидела тебя… ты отличался от других, – ты вспоминаешь, глядя вдаль, – ты сидел там, но тебя там не было, так же как и меня.
– И все?
– И все.
– И даже не подумала: «Что это за придурок на меня смотрит?»
– Нет, – отвечаешь ты строго. – Ты не показался мне придурком. Ты показался мне интересным.
– Интересным? – удивленно переспрашиваю я.
– Что такое?
– Я сейчас немного потерял дар речи.
– Я открыла для тебя что-то новое?
– Извини… – начинаю я, пытаясь вернуть разговор в понятное для меня русло, – но разве не я буквально пару дней назад назвал тебя стервой?
– А я пару недель назад назвала тебя мерзавцем. Мы квиты.
– Значит ли это, что ты все-таки хочешь со мной общаться?
– Мы просто работаем над общим проектом, забыл?
– Это да, – непонятно бурчу я.
Поднимается ветер, не щадящий твои аккуратно заплетенные волосы.
– Ну а… ты уже привыкла к службам?
– Знаешь, я как-то решила послушать Патрика и поняла, что мозги он мне промыть не сможет. Я все равно этим не проникнусь, сколько бы служб мне ни пришлось посетить.
– И в Бога, я так понимаю, ты тоже не веришь?
– А с чего бы? Я его никогда не видела.
– Жирафов ты тоже не видела, но это не значит, что их нет.
– Так ты, оказывается, верующий?
– Я всегда верил, – признаюсь я совершенно искренне.
Я верю в Бога, хотя и не имею понятия, каков он, но я верю. Другое дело, что я не считаю, что он связан с церковью.
– Без доказательств? Просто так?
– Да.
– А я верю в свою семью: в отца, в Джейн, в мою Молли, даже в этого безухого кота Августа. Как-то проще получается, когда ты что-то видишь. Действительно видишь.
– Значит, в воздух ты тоже не веришь?
– Это другое.
– Чем же? Его же ты тоже не видишь.
– Да, но я могу опытным путем доказать, что он есть.
– И как же? – хмыкаю я.
Ты останавливаешься и закрываешь мой рот ладонью, зажимаешь нос и держишь так почти целую минуту, пока я не вырываюсь, начиная задыхаться. Освободившись, я глубоко вдыхаю.
– Видишь, – победно и вместе с тем спокойно заключаешь ты, продолжая путь.
– В любом случае я верю в Бога, независимо от того, увижу ли я его когда-нибудь. Можно поверить во что-то и не видя, ведь вера идет изнутри.
– И где же твой Бог, когда в мире творятся такие страшные вещи?
– Я обязательно поинтересуюсь у него, когда, – я осекаюсь, – если… я его встречу.
– И это все?
– Слушай, я не знаю. Пути Господни неисповедимы. Так же как Адаму и Еве, нам всем дается выбор. Может, потому что жизнь на земле – это лишь переход к духовному.
– Не существует ничего духовного! Нигде! Ты тянешь жилы, со временем стареешь, а потом гниешь в земле, попутно поедаемый червями. И все тут.
– Очень… ободряюще. И почему в твоей точке зрения больше смысла?
– А почему ты везде ищешь смысл? – парируешь ты, отвечая вопросом на вопрос.
– Наверное, потому что мне хочется верить, что все эти семь миллиардов, включая и меня, появились не напрасно.
– Довольно самонадеянно, тебе так не кажется?
Ты останавливаешься. Мне приходится сделать то же самое. А вот ответить я не успеваю.
– Вы не верите в Бога, вам на самом деле все равно, как он выглядит, и встретитесь ли вы с ним когда-нибудь. Вам просто легче существовать с осознанием того, что есть кто-то могущественнее вас, кто скажет, что нужно делать, любящий вас, несмотря ни на что. И куда проще жить, осознавая, что любые проблемы и душевные метания будут решены, если очень долго просить. А самое главное – куда проще мириться со смертью, зная, что прощение за что угодно будет даровано, стоит только покаяться. Но все это притворство.
