Страница 6 из 9
– Кланяйся, дуреха! Баре едут!
Не успела я сообразить, как ее тяжелая ладонь легла мне на затылок, заставляя согнуться в унизительной, подобострастной позе.
Сани пронеслись мимо нас, обдав снежной пылью.
Тетка выпрямилась, но ее рука так и осталась лежать на моем затылке, не давая поднять голову.
– Кирилл Аркадьевич, милостивец, дай бог здоровьичка, – воскликнул кто-то рядом.
– Милостивец, – прошипела тетка. – Чтоб ему в аду на том свете гореть! Чтоб баба его пустоцветом оказалась! Чтоб всей родне обоих до седьмого колена ни дна, ни покрышки, ни покоя вечного!
Я скинула ее ладонь. Озадаченно посмотрела вслед саням.
– Да что они сделали-то?
– Этой ведьме батюшка твой, вишь, немил оказался. Потаскуха драная, а туда же, нос воротить!
Я припомнила совсем юное лицо – едва ли старше меня нынешней. Что ж, невелик грех, если ей не понравился купец, у которого дочь ее ровесница. Особенно если рядом крутится такой красавец.
– Мало того, змеища подколодная полюбовнику своему нашептала, и тот батюшку твоего оговорил да в тюрьму и посадил.
– Оговорил? – переспросила я. – И что, никаких доказательств?
– Закон что дышло, а когда самому исправнику кто-то дорогу перешел… – Тетка горько махнула рукой. – А может, не она нашептала, а ему самому тысяча десятин земли приглянулась. Муж и жена – леший да кикимора. – Она дернула меня за рукав. – Чего застыла. Пойдем.
Глава 5
– Погоди, – опомнилась я. – А чего это я должна им кланяться?
Не то чтобы мне было трудно или жалко лишний раз потренировать спину, согнувшись. И не в гордости было дело. Я судорожно пыталась вытащить из головы знания по истории. Как на грех, вместо полезной информации всплывали совершенно ненужные даты.
Лучше бы этикету в школе учили, честное слово! Это ведь не свод глупых условностей, а правила, помогающие сделать общение приятным, безопасным и предсказуемым.
О какой предсказуемости речь, если я не понимаю расклад?
Вот я, дочь купца Захара Харитоновича… надо как-то исподволь вызнать фамилию – по статусу чуть выше деревенской бабы и вроде как должна кланяться «господам» из чистой публики. Тому же Кириллу Аркадьевичу с женой. Постояльцу, если он дворянин. Мужу Ветрову?
Перебьется!
С другой стороны, я – жена, пока еще жена, дворянина Ветрова. Кланялись ли дворяне друг другу в пояс? Не царю, в смысле императору, а друг другу?
И как быть мне? Не поклонишься – оскорбишь до глубины души. В голове завертелось прочитанное где-то «как-то он чересчур холодно мне поклонился». Поклонишься чересчур глубоко – сочтут лизоблюдом… блюдкой… тьфу ты!
Господи, мало мне колодца во дворе и дровяной печи, разбирайся еще и с местными порядками!
– Ты это брось, – неожиданно горько сказала тетка. – Ежели от батюшки слышала, то забудь. Он вон тоже никому кланяться не хотел – и чем кончил? Все имел: и деньги, и дом – полная чаша, и почет, любого купца в уезде мог ногтем раздавить, будто вошь. Да возмечтал дворянином стать. Не для курицы соколиный полет. Заруби себе на носу!
Она даже рукавицу сняла, чтобы потрясти перед моим носом предупредительным перстом.
Я смиренно кивнула. Объяснять, что я пытаюсь разобраться в местной иерархии, бессмысленно, придется как-то понимать самой. Я автоматически посмотрела на теткин палец, все еще качающийся перед моим лицом, и обнаружила за ним вывеску. На вывеске красовался румяный крендель, а рядом…
Буквы.
Это должны были быть буквы.
Но я не понимала ни одной.
– Что там написано? – спросила я.
Тетка оглянулась.
– Булочная это, не видишь, что ли?
– Я не могу прочитать, – вырвалось у меня.
– Чего выдумываешь? – фыркнула тетка. – Отродясь ты читать не умела, да и незачем девке это уметь.
От такого заявления я на пару мгновений лишилась дара речи.
– То есть как это незачем?
– А чего тебе читать? Молитвы наизусть затвердить надобно. Книжки с баснями всякими – сплошная суета, только разум смущать.
– Жития святых, – буркнула я, все еще не в состоянии переварить ситуацию.
Как это незачем уметь читать???
– Нищих да странников в дом надобно пускать, они и расскажут все в красках. И про святых, и про чудеса Господни, и про дива заморские.
И про людей с песьими головами.
– Деловые записи тоже нищие да странники читать будут?
– А делами отец и муж пусть занимаются. Им господь на то разум и дал. А девке… бабе такие вещи не по разуму. Али ты от любовника записки читать собралась? Не просто так муж блудом попрекал?
Я пропустила оскорбление мимо ушей, слишком потрясенная. Я. Не умею. Читать.
– Да тот же договор с постояльцем! Как его подписывать…
…не читая, хотела сказать я, но договорить мне не дали.
– Чего там подписывать, крестик поставила, всем все понятно.
– А прочитать?!
– Так на словах все оговорили. Слово купеческое верное, а дворянина тем более. Вздумалось ему бумагу марать – его дело, я за тебя отметилась.
Я застонала.
– А если в том договоре написано, что ты каждое утро должна петь на балконе «Боже, царя храни!» в неглиже?
– Чего? Нахваталась словечек барских!
– Ничего, – буркнула я.
Ничего.
Апокалипсис – ничего по сравнению с этим моим открытием.
На голову мне упал снежок. Я вздрогнула, отряхиваясь. Среди веток мелькнул серый пушистый хвост.
Ну вот, еще и белки мерещатся.
Но этот снежок отрезвил меня.
Апокалипсис – это когда все предопределено и ничего не изменишь. Я всего лишь неграмотна. Точнее, не знаю местную грамоту. Я попыталась вспомнить русский алфавит, и буквы послушно появились перед мысленным взором. Хорошо. По первости необходимые записи можно вести и на родном языке, лишь бы их никто не увидел. Потом научусь. Найму учителя. Куплю букварь.
В самом худшем случае придется перерисовывать вывески и сравнивать, выискивая повторяющиеся буквы. Анализировать. Долго. Малоэффективно. Но реально.
А потому нечего паниковать.
Я встряхнулась. В сознание пробилось:
– Шевели ногами, кулема, пока доплетешься, раскупят все!
Пришлось шевелить.
Рынок был слышен издалека. Чем ближе мы подходили, тем ярче становилась какофония. Гул голосов, визг свиней и лошадиное ржание, крики торговцев, скрежет точильного колеса. И люди. Множество людей, куда больше, чем я привыкла видеть на городском рынке.
Тетка дернула меня за руку и решительно ввинтилась в людской поток. Пришлось вцепиться ей в локоть, чтобы не отстать.
Вслед за звуками пришли запахи. Я могла бы сказать, что продают в этом ряду, не открывая глаз. Вот аппетитный хлебный дух. Вот острый металлический запах свежей убоины. Вот чуть кисловатый аромат творога. Резкая вонь птичьего помета: птица продавалась живой.
Мой привыкший к чистоте разум взбунтовался. Я поморщилась.
– Нос не вороти, барыня нашлась, – проворчала тетка, увлекая меня мимо рядов с сеном и овсом.
А это что? Носа коснулся густой сладко-землистый запах свекловичной патоки. Нет, я, конечно, знала, что ее добавляют в корм скоту зимой, но…
– Ежели коровка есть, бери, не пожалеешь, – заметил мой интерес мужик-торговец. За его спиной аккуратной пирамидой стояли бочонки. – Пару фунтов в ясли плеснешь – и солому есть станет. Хотя… – Он оглядел мой полушубок. – Твои работники, поди, скотину как следует кормят. Все равно возьми. Доиться будет как летом.
– Что за варево такое? – буркнула тетка.
Все это время она безуспешно пыталась сдвинуть меня с места.
– Да князь наш придумал, как из свеклы сахар делать. А это, вишь, патока. Людям не больно по нраву, а скотине в самый раз.
Я помедлила – взять, что ли, курам, чтобы неслись лучше – но тетка все же сдернула меня с места и ворча поволокла к рыбному ряду.
Ладно, в другой раз. Сейчас все равно деньги не у меня.
У рыбного ряда тетка с места в карьер начала торговаться. Я потянулась было приглядеться к рыбе получше, но Анисья отпихнула меня.
– Не мешай, без сопливых разберусь.
Без сопливых так без сопливых. Тем более что мне опять стало не по себе. Слишком много людей, слишком много нового, голова гудела, и я чувствовала себя оглушенной. Новая жизнь, новые лица, новые правила. Не стоит пока вмешиваться. Буду приглядываться, запоминать, впитывать. Наконец связка карасей, нанизанных на продетый через жабры прутик, перекочевала в корзину, и тетка поволокла меня дальше.
У каждого прилавка она торговалась долго и яростно, будто каждая змейка – так называлась здесь местная монета – была последней. Неужели наши дела настолько плохи?
Когда вернемся, надо насесть на тетку и выяснить, сколько у нас денег. А пока я старалась запоминать цены. Полтина за связку карасей. Двадцать змеек живая курица. Я успела ужаснуться мысли, что нужно будет превратить ее в неживую, но бойкая торговка управилась сама – я едва успела отвернуться. Похоже, в этом мире мне придется привыкать к вещам, о которых я когда-то не задумывалась. Или переходить на вегетарианство. Змейка за фунт печенки. Змейка за яйцо.
Запоминалось плохо: от гама и толчеи голова шла кругом, корзинки все сильнее оттягивали руки. Тетка, похоже, решила, что я совершенно здорова, и перестала стесняться, нагружая меня. Может, я и правда была здорова – вспомнить только, сколько успела переделать за вечер и утро, явно не обошлось без какой-то магии. Но и здоровая я была непривычна к тасканию тяжестей.
Значит, привыкну. Быть хрупкой мимозой я просто не могу себе позволить. Кто-то толкнул меня со всей силы, я едва удержала равновесие.
– Держи, держи вора! – донеслось сзади. Я повернулась в сторону, куда побежал толкнувший меня, но того и след простыл. Я даже не разглядела, кто это был.
– Ищи ветра в поле, – фыркнула тетка. – А мужик – дурак. Все знают, что деревенщины деньги в шапке держат. Теперь и без денег, и без шапки по морозу.
Я хотела ответить, что виноват всегда преступник, а не пострадавший, но тетка уже переключила внимание на щуплого мужичонку, который с невероятной скоростью крутил на дощечке три карты.
– Красную даму ищи! Угадай – полтина твоя! Подходи, не робей!
– Пойдем, – сказала я тетке. – Жулье – оно и есть жулье.
Очень хотелось дернуть ее за рукав, но обе руки были заняты.
– Погоди.
Какой-то парень в овчинном тулупе, азартно блестя глазами, ткнул пальцем в одну из карт. Мужичонка с ухмылкой перевернул, показав червонную даму.
– Угадал, глазастый!
– А ты говоришь, жулье! – сказала тетка.
Вытянув шею, она следила, как монета переходит от мужичонки к парню.
– Пошли. В твоем-то возрасте пора знать, что дармовой сыр только в мышеловке.
Развод старый как мир – либо выигрывает подсадной, либо простофиле дают выиграть немного, провоцируя на крупную ставку. Давненько я такого не видела.
– Или я одна домой пойду.
– Ключи-то у меня.
Все же она двинулась за мной, ворча:
– Вумная больно, ну чисто вутка. Что с мужем не жилось, раз такая вумная.
