Успокоившись, Вэнь Лян посмотрел на землю и увидел иглу, кончик ее был окрашен чем-то синеватым – по всей видимости, орудие смазали сильным ядом. Юноша содрогнулся от осознания минувшей опасности, поднял голову и обнаружил, что Фэн Сяо пристально смотрит на него.
– Даже не знаю, кто так сильно меня ненавидит, что готов убить во что бы то ни стало! – горько усмехнулся Вэнь Лян.
– Возьмите его под стражу и разместите в городской управе, – распорядился Фэн Сяо, повернувшись к уездному главе Чжао. – Когда вернусь, сам его допрошу.
– Но я не преступник… – нахмурился Вэнь Лян.
– В деле все под подозрением, – холодно оборвал его Фэн Сяо. – А преступник вы или нет, я выясню в ходе допроса.
– Но ведь завтра торги! – топнул ногой приказчик. – Ваш покорный слуга обязан там присутствовать лично…
– Разве вас некому заменить? Ни единого подчиненного? – осведомился Фэн Сяо. – Если и в самом деле так, то палатам Драгоценного Перезвона давно пора закрываться!
Говорил он грубо, тоном, не терпящим возражений, и Вэнь Лян аж изменился в лице – всякому было понятно, что важный господин очень сердит. Вэнь Лян собирался было ответить, но кто-то из толпы не выдержал раньше:
– Явился из столицы и вообразил, будто можешь творить все, что заблагорассудится? – с кривой усмешкой заговорил незнакомец. – Я запрещаю тебе брать его под стражу! Ну, что ты мне сделаешь?
Фэн Сяо неторопливо обернулся и смерил наглеца взглядом. Лицо второго господина сияло белизной на фоне ясного голубого неба, подобно коршуну, он накинулся на собеседника, взглядом пригвоздив того к земле. Церемониться он ни с кем не собирался:
– А сам ты из какой дыры вылез? – обращение прозвучало до того презрительно, что того едва не перекосило от гнева.
– Я служу принцессе Лэпина, и не прикидывайся, будто ты о ней ни разу не слышал! Если такой смельчак – назови себя и должность, которую занимаешь! Когда вернусь в столицу, то от имени принцессы непременно попрошу заступничества его величества!
Значит, из слуг принцессы Лэпина. Недаром говорят, прежде чем бить собаку, надобно узнать, кто ее хозяин. Ежели из простых, то опасаться нечего, но сейчас в дело могла быть вовлечена ни много ни мало дочь самого императора. Принцесса Лэпина Ян Лихуа приходилась государю не просто старшей дочерью: прежде она была и вовсе императрицей, а после смерти супруга – вдовствующей императрицей. Ян Цзянь установил новую династию, сменил Чжоу на Суй и, по сути, вырвал страну из-под власти рода, к которому принадлежал супруг дочери, а поскольку правительницей она была уже при прошлой династии, пожаловал ей титул принцессы.
Ян Лихуа чтила установленный порядок и осталась крайне недовольна тем, что отец захватил власть, однако, в конце концов, она была всего лишь женщиной, а потому поделать ничего не могла. Сам Ян Цзянь с супругой всеми силами стремились загладить вину перед дочерью: они души в ней не чаяли и позволяли, пожалуй, даже больше, чем сыновьям. Что бы ни пожелала принцесса Лэпина, родители ей не прекословили: лишь бы не готовила восстание. Поэтому зачастую имя принцессы производило куда более сильное впечатление, чем упоминание чиновников шести ведомств.
Часть прибыли палат Драгоценного Перезвона шла принцессе, а взамен она оказывала им свое покровительство. Если кто-то и задумывал потеснить палаты, то, заслышав о принцессе Лэпина, тут же отказывался от своих намерений, не говоря уж о том, что за палатами Драгоценного Перезвона стояли еще два знатных рода.
Но все вышло совсем не так, как рассчитывал незнакомец. При упоминании могущественной покровительницы его надменный собеседник не только не затрепетал от страха, напротив, он едва заметно приподнял брови, в глазах феникса зажглись насмешливые искорки, а губы растянулись в широкой улыбке:
– Меня зовут Фэн Сяо, и я из чертога Явленных Мечей. Ну что, нравится ответ?
Слуга принцессы мигом переменился в лице: самодовольство исчезло – как не бывало, теперь он выглядел так, словно повстречался со злым духом или почуял, что в стопы вонзились тысячи игл. Казалось, будь у него крылья, он бы и вовсе тут же упорхнул куда подальше.
007
В столицах по обыкновению сановников и царедворцев – что собак нерезаных. При некоторых династиях пальцев бы не хватило пересчитать всех сыновей и внуков императора – столь многочисленных, что жизнь некоторых из них не стоила и мелкой монеты.
Но при нынешнем государе было иначе. Когда император Суй был еще придворным вельможей, он во всем пользовался поддержкой своей супруги Дугу-ши. Она была вовсе не из тех женщин, что только и знают, как прятаться за спиной мужа, чем и выделялась среди жен других знатных господ. Несколько раз Ян Цзянь оказывался в опасности и лишь благодаря жене оставался цел и невредим. Когда же он взошел на престол, Дугу-ши, неотступно следуя своему долгу, сделалась императрицей и с одобрения супруга продолжила участвовать в государственных делах. Современники называли их четой совершенномудрых.
Многие замечали, что императора и императрицу связывала не только супружеская любовь, но и крепкая дружба: они были близки, точно ветви одного дерева, жить друг без друга не могли, а потому положение Дугу-ши было куда прочнее, чем у любой другой императрицы до нее. Более того, император поклялся ей, что у него не будет детей от других женщин, а потому всех принцев и принцесс родила императору Дугу-ши.
Отношение к принцессе Лэпина было особенным. Ян Лихуа не просто была дочерью императрицы, она была старшей из детей. В юности на ее долю выпало немало невзгод, а потому родители жалели ее и с готовностью выполняли почти каждую просьбу. Оттого-то ко всем, кто состоял на службе принцессы, относились почтительно и беспрекословно шли на уступки.
Но однажды на пути у ее людей встал чертог Явленных Мечей, и с ним они поделать ничего не смогли.
Было это так. У принцессы Лэпина от императора предыдущей династии Юйвэнь Юня родилась дочь, нареченная Юйвэнь Эин. Девочка потеряла отца, но мать по-прежнему заботилась о ней, а дедушка с бабушкой и вовсе души не чаяли. Неудивительно, что и ее кормилица пользовалась уважением, а следом за ней возвысилась и вся ее родня. Но за полгода до настоящих событий родной сын кормилицы оказался замешан в одном нехорошем деле, и чертог Явленных Мечей задержал его. Кормилица умоляла Юйвэнь Эин посодействовать в его освобождении, та же обратилась с этой просьбой к матушке.
Ян Лихуа, разумеется, сжалилась над ней, не в силах видеть печаль единственной дочери. В сопровождении личной охраны принцесса направилась в чертог Явленных Мечей с требованием освободить сына кормилицы.
Надобно сказать, что чертог возглавляли трое господ. Старший господин исполнял обязанности главы судебного ведомства и практически не касался происходящего в чертоге. Настоящим же главой был второй господин – Фэн Сяо.
В тот день людей в чертоге было немного, но кто был, потом рассказывали, что, когда разгневанная принцесса со своими людьми вошла в чертог, начальник ее стражи, под предлогом того, что в присутствии принцессы подчиняется только ей одной, отказался предъявить и оставить меч на входе. Принцесса промолчала, тем самым выразив свое одобрение. Началась перепалка, и тут появился Фэн Сяо. Он не стал размениваться на болтовню, а пред лицом принцессы попросту отобрал у начальника ее стражи меч, разломал на три части и швырнул в его сторону.
Сам начальник стражи лишь ощутил порыв ветра, пронесшегося мимо, и не успел опомниться, как обнаружил себя пригвожденным к камню у входа: два обломка меча вонзились возле плеч, а третий прошил одежды прямо под промежностью. Несчастный не смел пошелохнуться.
Все застыли в крайнем изумлении, а принцесса Лэпина и вовсе поверить не могла своим глазам: чтобы кто-то посмел так унизить ее людей в ее присутствии?! Она немедленно пожаловалась императору – но вот незадача: ни чертог Явленных Мечей, ни Фэн Сяо не понесли никакого наказания. Владыка империи Суй лишь посмеялся, заметил, что у второго господина Фэна весьма прямолинейный нрав, выслал незадачливого начальника охраны из столицы, успокоил принцессу и на том счел, что все разрешилось само собой.
Сие происшествие не только Ян Лихуа, но и всем прочим показало, насколько важен был чертог Явленных Мечей для императора и сколь высоко он ценил Фэн Сяо. Если уж сама принцесса Лэпина ничего не смогла с ним поделать, что говорить о других!
В узких столичных кругах ходили слухи о нраве второго господина, и кто-кто, а слуги принцессы уж точно знали, что он за человек. Потому-то наглец из толпы и переменился в лице, едва заслышав, кто именно явился разбираться в случившемся. Всего мгновение назад он важничал да задирал нос, теперь же ему хотелось лишь поскорей улизнуть подобру-поздорову:
– Как видно, случилось недопонимание. Раз делом занимается чертог Явленных Мечей, мы не станем препятствовать. Пожалуйста, продолжайте! – тон его заметно смягчился. Незнакомец улыбнулся, но улыбка вышла кривой.
Однако от второго господина Фэна оказалось не так-то просто отделаться. Он взмахнул рукой, подавая знак подчиненным, и повернулся к уездному главе Чжао:
– Все эти люди имеют некое отношение к случившемуся. Их я тоже забираю для допроса.
– Но… – обеспокоенно начал уездный глава.
Фэн Сяо, впрочем, не стал ждать, пока тот перестанет терзаться сомнениями, подозвал конных стражников из чертога Явленных Мечей и велел препроводить Вэнь Ляна и всех остальных задержанных для допроса в управу.
Слуга принцессы подчинился с явной неохотой, однако возражать не посмел – бросив на Фэн Сяо взгляд, полный ненависти, он и все остальные волей-неволей повиновались приказу. Даже будь дело в столице, даже вмешайся сама принцесса – надеяться было не на что. А здесь, в глуши, как до Неба не докричаться, так до императора не дозваться, второй господин Фэн может хоть убить его на месте – и все равно останется безнаказанным.
Прибыв в управу, Фэн Сяо сам допрашивать Вэнь Ляна не стал, а передал разбирательство уездному главе Чжао.
За последний месяц в Люгуне стало неспокойно: одна беда сменяла другую, и уездный глава Чжао в хлопотах света белого не видел. Он не знал, за что хвататься: с одной стороны, сказывалась страшная усталость, с другой – одолевал страх, как бы Фэн Сяо не обвинил его в нерадивости. Так что деваться было некуда – он собрался с силами и все свое внимание сосредоточил на новом деле. Слугу принцессы глава Чжао допрашивать чересчур дотошно не решился, а вот Вэнь Ляна бояться причин не было. К тому же показания старшего приказчика и младшей сестры покойного совпадали, и вскоре обстоятельства происшествия удалось прояснить.
Больше десяти лет тому назад на равнине Гуаньчжун жили два семейства: Ин и Вэнь. Из поколения в поколение занимались они торговлей, однако не враждовали, а поддерживали меж собой приятельские отношения. Поначалу семейства Ин и Вэнь не отличались друг от друга богатством – оба считались просто зажиточными. Но случилось так, что глава семейства Вэнь, поскольку хорошо разбирался в торговых делах, быстро наладил связи и вскоре значительно приумножил свое состояние. Что до семейства Ин, дела их шли по-прежнему, и никакой перемены к лучшему не случилось. Тогда-то они и позарились на чужое богатство, сговорились с лихими людьми, и, когда глава Вэнь со старшим сыном в очередной раз уехали по торговым делам, в дороге их ограбили и убили. В семействе Вэнь остались лишь дряхлые старики, женщины да малые дети, семья Ин взяла дело семьи Вэнь в свои руки и мало-помалу разбогатела.
Младший сын семейства Вэнь с самого детства отличался смекалкой, вот только здоровьем был слаб и потому жил у деда по линии матери, который занимался врачеванием. Узнав о случившемся с отцом и братом, Вэнь Лян заподозрил, что гибель их неслучайна, и втайне начал собственное расследование. Наконец ему удалось выйти на разбойников, убивших его родных, и выяснить, кто состоял с ними в сговоре. Вэнь Лян прекрасно понимал, что семейство Ин ему покамест не по зубам, а потому тайно покинул родной дом и отправился на чужбину. По счастливой случайности ему удалось завязать знакомство со знатными людьми и поступить на службу в палаты Драгоценного Перезвона. Постепенно он узнавал все больше и больше о том, как погибли его отец и брат. Однажды на равнину Гуаньчжун прислали нового губернатора. Тот всеми силами стремился выслужиться, и, поняв это, Вэнь Лян предоставил ему все доказательства сговора семейства Ин с разбойниками. Обрадовавшись, чиновник тут же повелел лишить их всего имущества, а главу семейства, отца Ин Уцю, признал виновным и отправил в ссылку за тысячи ли. Не выдержав тяжелой дороги, тот вскоре умер.
В ту пору Ин Уцю с сестрой были совсем детьми, и потому им посчастливилось остаться невредимыми, но за невзгоды, постигшие их семью, люто возненавидели Вэнь Ляна. Они понимали: высокое положение их врага не позволит просто так убить его, а потому Ин Уцю решил забрать ненавистного Вэнь Ляна с собой в могилу. Приняв яд, он явился к палатам Драгоценного Перезвона и завязал драку с Вэнь Ляном. Расчет был на то, что если во время драки Ин Уцю скончается, то врагу не избежать обвинения в убийстве.
Дело было запутанное, но уездный глава Чжао твердо вознамерился во всем разобраться. Увидев, как Фэн Сяо обращается со слугой принцессы Лэпина, он испугался, что, если окажется бесполезным, тут же станет лишь разменной монетой, а потому заставил подчиненных трудиться не покладая рук и днем и ночью, лишь бы докопаться до истины. Расследование шло полным ходом, и наконец осмотрщик трупов засвидетельствовал, что в теле покойного присутствовали следы яда. Тем самым невиновность Вэнь Ляна была доказана.
Семейство Ин первым нанесло обиду семье Вэнь, Вэнь Лян же отомстил. Он явно соврал Фэн Сяо и даже не покраснел, заявив, будто не знаком с братом и сестрой из семьи Ин. Истина и ложь в этой истории так переплелись, что уже и не разобрать, кто прав, а кто виноват. Докладывая обо всем этом Фэн Сяо, уездный глава Чжао беспрестанно охал.
Однако все эти мелочи второго господина заботили мало, его интересовал лишь сам Вэнь Лян.
– Кроме него из семейства Вэнь больше никого не осталось? – уточнил он.
Уездный глава Чжао покачал головой:
– Есть еще мать Вэнь Ляна, которая уже много лет прикована к постели. Сын ее весьма почитает: следуя учению Будды, она запретила ему губить весь род Ин. Поэтому-то в свое время Вэнь Лян обвинил только главу семейства и отомстил ему одному, пощадив детей. Я уже послал своих подчиненных допросить эту женщину, и она подтвердила истинность наших сведений. Лекарь же сообщил, что мать Вэнь Ляна и впрямь крайне слаба, все лекарства и снадобья бессильны против этого недуга: дни ее сочтены.
Уездный глава надеялся расположить к себе Фэн Сяо, как знать, быть может, даже завязать с ним дружбу, однако тот по-прежнему держался отстраненно и не желал говорить больше необходимого. Делать нечего, пришлось уездному главе Чжао откланяться и удалиться в расстроенных чувствах. Про себя, впрочем, он подумал, что нужно будет украдкой порасспрашивать подчиненных Фэн Сяо, дабы вызнать, как тому лучше угодить и каких прислать подарков, чтобы наверняка пришлись ему по вкусу. Если сей высокопоставленный господин замолвит за него, главу Чжао, словечко перед императором, то государь непременно возвысит его.
Едва глава Чжао переступил порог и вышел из комнаты, как Пэй Цзинчжэ выпалил:
– Господин, с этим Вэнь Ляном явно что-то нечисто!
Фэн Сяо ничего не сказал, лишь согласно хмыкнул. У всякого, заслышавшего этот звук, дрогнуло бы сердце – но не от сильного желания свести знакомство поближе, а от свойственного каждому человеку сожаления о невозможности достичь такого идеала. Одни хороши лишь лицом, другие – статью, что до Фэн Сяо, то он был великолепен во всем – подобную безупречную красоту редко встретишь.
Притом он был умен и дерзок, искусен и могуч, каждое движение его было исполнено внутренней силы. Такое совершенство не будит в сердцах непристойных желаний, а лишь побуждает преклониться перед ним в восхищении.
На мгновение Пэй Цзинчжэ погрузился в размышления. Ему подумалось: неужто родители господина еще при рождении предвидели, что сын их станет столь выдающимся человеком, и оттого нарекли его Фэн Сяо – Небесный Феникс?
Фэн Сяо, потеряв терпение, вздохнул и цокнул языком, заставив Пэй Цзинчжэ поспешно собраться с мыслями.
– Говорят, будто нефрит Небесного озера дарует вечную молодость и даже воскрешает мертвых, – припомнил юноша. – Мать Вэнь Ляна страдает от давнего и тяжкого недуга, а он – почтительный сын, по ее просьбе даже согласился пощадить детей семейства Ин, за что едва не поплатился сегодня. Раз он так заботится о матери, у него есть причина пытаться заполучить пропавший камень.
– Продолжай, – подбодрил подчиненного Фэн Сяо.
– Если бы не вы, Вэнь Лян погиб бы сегодня у дверей палат Драгоценного Перезвона, – рассуждал Пэй Цзинчжэ. – Кто знает, быть может, увидев, что Вэнь Лян привлек к себе ненужное внимание, его сообщники испугались, что тот их сдаст, и торопились навсегда заткнуть ему рот. К тому же сам выбор места для торгов вызывает вопросы. Палаты Драгоценного Перезвона никогда не считали свое представительство в Люгуне хоть сколько-нибудь значимым, да и торги прежде не устраивались в столь глухих местах, однако в этом году их решили провести именно здесь. Быть может, Вэнь Лян нарочно выбрал Люгун, чтобы без лишнего шума провернуть свое дельце? Сопоставив все улики, ваш подчиненный осмеливается предположить, что Вэнь Лян почти наверняка причастен к убийству хотанского посла и исчезновению нефрита Небесного озера.
Выслушав его, Фэн Сяо проронил:
– Тебе не кажется, что все слишком уж удачно совпало?
– Что вы имеете в виду? – опешил Пэй Цзинчжэ.
– Только мы собрались заняться палатами Драгоценного Перезвона, как перед нами тут же появляется Вэнь Лян. Клонит в сон – вот и подушка, – объяснил свою мысль второй господин. – Такое совпадение не может не навести на мысль, что кто-то нарочно хочет нас запутать.
Пэй Цзинчжэ моргнул: Фэн Сяо показался ему слишком уж мнительным.
– Ваш подчиненный распорядится установить за Вэнь Ляном неотступное наблюдение и приложит все силы, чтобы вытащить из него правду, – сказал он.
Вдруг Фэн Сяо переменил тему разговора:
– Ты ведь применил благовоние Безысходности? Как успехи?
Едва прозвучал вопрос, как лицо юноши приобрело странное выражение.
– Применить-то применил, – начал он, – однако…
Пэй Цзинчжэ не мог заставить себя рассказать господину все как есть.
Благовоние Безысходности полностью оправдало свое название, однако весьма неожиданным образом – впервые на памяти Пэй Цзинчжэ оно оказалось совершенно бесполезным.
008
Думы только о Вас, государь, и нет им предела!
Знаю, это неведомо Вам, что же тут можно поделать?
Благовоние Безысходности, иначе известное как «Что-же-тут-можно-поделать», повергало в уныние уже одним своим названием. И сколь прекрасен был его аромат, напоминающий о цветении лотоса в начале лета, столь же ужасающим было его действие. То был страшный яд, при упоминании которого всякий бледнел от страха.
Название благовония восходило вовсе не к «Девяти рассуждениям» поэта, исполненного горести и потому так сокрушенно вздыхающего, а к имени одной из трех рек преисподней, что течет вместе с рекой Забвения и Желтым источником, – Найхэ, реки Безысходности. Он не убивал человека мгновенно – опасность крылась в ином. Считалось, что состав, проникая в тело, пожирал кости и разъедал костный мозг, в результате чего отравленный впадал в зависимость от благовония. И если несчастный хотя бы день не вдыхал желанный аромат, он начинал задыхаться, тело его разбивала слабость, а рассудок мутился. На третий день без благовония начиналась невыносимая боль, будто плоть ножом соскребают с костей, а на пятый – человек умирал в полном отчаянии и направлялся к мосту Найхэ, мосту Безысходности, за отваром забвения.
Шел уже пятый день, как Цуй Буцюй сидел взаперти в кромешной темноте.
Тюремщики неизменно приносили ему пищу и воду именно тогда, когда даос от слабости впадал в полузабытье. Очнувшись, монах нащупывал рядом с собой еду и питье: их едва хватало, чтобы не умереть от голода и жажды, но не пустой желудок и не пересохшая глотка мучили его сильнее всего, а беспросветная темнота и совершенное беззвучие. Мрак сменялся тьмой, тишина – безмолвием. Цуй Буцюй не знал, день за окном или ночь: чтобы хоть примерно следить за ходом времени, ему приходилось пересчитывать костяшки собственных пальцев. Стараясь по возможности сохранить рассудок, он расслаблял тело и проговаривал про себя то, что помнил из древних книг: конфуцианских трудов, даосских трактатов, сочинений законников и буддийских канонов.
В темноте совсем ничего не было видно, зато слух монаха необыкновенно обострился. Шорох любой букашки, попискивание крыс, звук капели обрадовали бы его так, словно он нашел бесценное сокровище, однако тишина оставалась нерушимой. Он не знал, как Фэн Сяо удалось этого достичь, но казалось, будто погруженная во тьму комната пребывает за пределами этого мира. Если бы не исправно появляющиеся вода и еда, Цуй Буцюй и впрямь уверился бы, что о нем позабыли.
Обычный человек не выдержал бы не то что полмесяца, даже неделю такой пытки: иные уже на третий-пятый день сходили с ума. Цуй Буцюй же был слаб телом, заболевал при каждой смене времен года; к третьему дню взаперти он отчаялся и почувствовал себя на грани безумия. Живот сводило от голода, руки и ноги слабели, разум постепенно мутился. Его то и дело знобило, лоб покрывался испариной. Даос знал: это предвестники подступающего тяжкого недуга. Он сдался и решил разбить треснувший сосуд: перестал считать костяшки, повторять про себя древние книги и позволил сознанию постепенно погрузиться в туман.
И вот сквозь густую пелену проник запах.
То был тонкий, едва уловимый аромат, напомнивший настоятелю о том, как год назад ему довелось побывать в столице, в лотосовом саду. Цветы там благоухали точно так же, тонко и сладко, ароматом цветущих лотосов полнилось каждое дуновение ветерка.
Вскоре в столицу придет лето, и сановники снова станут принимать гостей. В знатных домах особенно любили суп с белыми древесными грибами и семенами лотоса. Сварив, его переливали в горшки с узким горлышком, которые опускали в колодец на добрую половину дня, а перед прибытием гостей доставали снова. Сперва подавали чашку горячего лотосового напитка, что, согревая изнутри, изгоняет избыточный внутренний жар, а затем приносили миску душистого супа, который ласкает горло и приятно обволакивает желудок, спасая от летнего зноя.
К подобному гостеприимству даосу было не привыкать…
Цуй Буцюй резко открыл глаза.
Кромешная тьма немедленно вернула его в действительность. Однако аромат никуда не исчез, а значит, он ему не померещился.
Брови Цуй Буцюя чуть приподнялись, губы искривились в усмешке.
Благовоние Безысходности.
Яд этот считался не только чрезвычайно опасным, но и весьма редким. Какое расточительство со стороны Фэн Сяо тратить на него такую ценность!
Из запертой комнаты Цуй Буцюю было не выйти, перестать дышать он тем более не мог – ничего не оставалось, кроме как против воли вдыхать манящий, вызывающий смертельное привыкание аромат.
Человек железной воли, может статься, сумел бы какое-то время противостоять отраве, ежели отличался крепким здоровьем. Однако в случае Цуй Буцюя благовоние Безысходности лишь ускоряло разрушение и без того слабого тела, причиняя невыносимые мучения.
Возможно, Фэн Сяо и не желал ему смерти, а лишь хотел любыми средствами выпытать у него правду, но тратить для такой цели столь редкий яд – все равно что рубить цыпленка огромным тесаком, одно транжирство.
Но господин из чертога Явленных Мечей никак не мог предполагать, что много лет тому назад Цуй Буцюю уже приходилось испытать на себе действие сего благовония. Тогда он промучился, дыша этим ароматом, целых десять дней, едва не умер, но все равно сумел сохранить ясность рассудка и не подчинился тому, кто устроил ему эту пытку. Даже его учитель Фань Юнь, узнав обо всем, был поражен до глубины души и заметил, что воля Цуй Буцюя была столь сильна, что, если бы не слабое здоровье, он легко овладел бы любыми боевыми искусствами в совершенстве.
Есть те, кому с рождения предрешено стать людьми выдающимися, само Небо взирает на них не без зависти. Цуй Буцюю не суждено было стать прославленным мастером боевых искусств, но своими способностями он все равно превосходил большинство всех людей, живущих на свете. Любая мука для него была лишь очередной тренировкой, испытанием, дабы закалить волю, ибо он знал: хоть и тяжко мыть да просеивать, но, когда ветер унесет весь песок, останется золото.
Цуй Буцюй медленно сомкнул веки.
Торги уже не за горами, а он был уверен, что Фэн Сяо не станет выжидать больше десяти дней и наверняка навестит его раньше.
* * *
Торги палат Драгоценного Перезвона начались четыре дня тому назад и через день уже должны были закончиться. В первые дни обычно продавали лекарственные снадобья и шелка, все редкие диковины и драгоценности, привлекавшие всеобщее внимание, оставляли на конец. И хотя сделок уже заключили предостаточно и многие уже отправились домой, набив сундуки, немало осталось и тех, кто дожидался последнего дня торгов: пусть денег на покупку редкостей и не хватит, так удастся хоть взглянуть на них одним глазком да немного просветиться, а значит, путешествие за тысячу верст было не зря.
– Однако что? – потерял наконец терпение Фэн Сяо и едва заметно свел брови, глядя на подчиненного. Пэй Цзинчжэ так и не проронил ни слова, хотя лицо его и так выдавало все без утайки.
Фэн Сяо был недоволен: расследование шло далеко не так быстро и гладко, как хотелось бы, а потому Вэнь Лян с остальными задержанными по-прежнему оставались под стражей в уездной управе. Палаты Драгоценного Перезвона не смели противиться воле столичного чиновника, однако не прошло и дня, чтобы люди не пришли к Фэн Сяо просить за Вэнь Ляна. Второй господин, впрочем, никого принимать не пожелал. Цуй Буцюя он всецело поручил Пэй Цзинчжэ, а сам лично присутствовал на торгах и пристально наблюдал за происходящим. Однако Цинь-ши так и не объявилась – похоже, она давным-давно затерялась в людском море, а вместе с ней – и следы нефрита Небесного озера.
