– Он попал в аварию, как отец Сэма?
– Что-то вроде этого. – Я погладила Роуз по волосам, а затем поцеловала ее в лоб. – Но ты должна помнить, что твой папа очень любил тебя.
– Но он так и не встретил меня. Как можно любить того, кого не знаешь?
Я снова улыбнулась. Роуз улыбнулась в ответ. Я обожала ее улыбку. Но воспоминания заставляли радость гаснуть.
– Твой папа любил тебя, когда ты еще росла во мне. Ему нравилась даже сама мысль о тебе.
– Я не понимаю.
– Твой папа был очень счастлив, когда узнал, что я беременна тобой. Он написал мне письмо, чтобы сообщить об этом, – осторожно сказала я. Больше никакой лжи. Только осторожная правда. – Если я правильно помню, он сказал, что был в экстазе.
– Что значит «ик-таз»?
– Экстаз. Это значит «на седьмом небе от счастья», «в восторге», «в умилении», «в ажитации», «в эйфории»…
– Да-да, я поняла, – быстро сказала дочь, прежде чем я успела перечислить весь словарь.
– Кроме того, чтобы любить кого-то, не обязательно быть с ним изо дня в день, Роуз, – сказала я ей.
Дочка глубоко задумалась.
– Наверное, это правда, – наконец сказала она. – Потому что я люблю дедушку Камаля, хотя никогда его не видела.
На мгновение мое сердце замерло. Всего на мгновение.
– Можно мне посмотреть письмо, которое папа написал тебе обо мне? – спросила Роуз.
– Я выбросила его много лет назад.
Просто маленькая ложь… В маленькой лжи нет ничего плохого.
– Жалко. Жаль, что я не встретила папу. Не когда была маленькой, а когда подросла – хотя бы раз, чтобы я могла его вспомнить, – вздохнула дочь.
– Я тоже, – призналась я. – Вы двое отлично бы сдружились.
– Значит, я похожа на него?
О, Роуз. Похожа ли ты на Каллума? Как я вообще могу ответить на этот вопрос?
Я почувствовала, как болезненно исказилось выражение моего лица, отражая то, что происходило у меня внутри.
Не позволяй ей видеть, Персефона. Не позволяй ей узнать.
– У тебя та же улыбка, те же глаза, та же манера наклонять голову, чтобы послушать, то же упрямство, та же смекалка. Вы во многом похожи. – Я заставила себя улыбнуться, чувствуя, что мое лицо треснет в любую секунду.
– Расскажи мне еще немного о нем.
– Зачем?
– Потому что в последнее время я часто думаю о папе.
– Забавно… я тоже, – призналась я. – Ну твой отец отстаивал то, что считал правильным. И любил свою семью. Он был очень предан тем, кого любил. Очень.
– Что значит «предан»?
– Верный, преданный, надежный, неизменный…
– Да, я поняла, мамочка. Ты любила моего папу?
На улице пела какая-то птица. Мне стало интересно, что означает ее песня – если она вообще что-то означает.
– Ничего, если ты сейчас разнюнишься, – поддразнила Роуз, когда я не сразу ответила.
– Да, – сказала я. – Очень.
– А папа любил тебя?
О боже…
– Любил, пока не умер, – сумела ответить я.
– Ну конечно, до смерти, – подтвердила Роуз. – Он не может любить тебя после смерти, не так ли? Глупо же!
– Я не знаю. – Я поцеловала дочку в нос. – Может быть, любовь живет даже после смерти. Может, только она и остается.
– Значит, я действительно похожа на него? – спросила Роуз, чтобы убедиться.
– О да, – кивнула я.
– Тогда мне немножко легче. Если я очень похожа на папу, это почти то же самое, как если бы я знала его – или хотя бы часть его. Это лучше, чем совсем не быть на него похожей. Можно мне покататься на велосипеде?
Резкий переход на мгновение выбил меня из колеи. Я никогда не переставала удивляться, как Роуз может в мгновение ока перескочить с одной темы на другую.
– Только вверх и вниз по этой дороге, только по тротуару и остерегайся пешеходов – то есть людей, которые там ходят.
– Да, мама. Я знаю.
Роуз повернулась, чтобы достать свой защитный шлем из чулана под лестницей. А в дверях стояла Мэгги и слушала каждое слово, что я сказала о ее сыне.
Глава 13
Роуз 8,5 лет
Бабушка Мэгги смотрела на маму с очень странным выражением лица. А мама в ответ глядела совсем по-другому. Примерно так, как я в школе смотрю на Джинн, когда она без спроса берет мой карандаш, а потом не отдает его.
– Что случилось, бабушка Мэгги? – спросила я.
– Ничего, милая. – Хмурый, строгий взгляд бабушки Мэгги сменился улыбкой.
– Я собираюсь покататься на велосипеде, – сообщила я ей.
– Будь осторожна, – начала бабушка.
– Да, я знаю, – перебила я. – Мама мне уже сказала.
И выбежала из комнаты, прежде чем бабушка Мэгги успела сказать все то же самое, что мама уже говорила про машины и людей. Взрослые любят повторять одни и те же слова снова и снова. Может, они все ходят в секретную школу для взрослых, где их учат говорить одно и то же и вести себя одинаково. Я побежала за шлемом, а затем вернулась на кухню. Мама все еще оттирала кастрюлю, которая уже должна была стать самой чистой на всей нашей улице. Бабушка Мэгги открыла дверцу холодильника и высматривала что-нибудь, наверное, поесть. Я выскочила в сад. Мой велосипед стоял у стены под кухонным окном. Я наклонилась, чтобы проверить шины, как учила меня мама. Крепко сжала каждую по очереди. Они были твердыми, а не хлюпкими, как коричневые бананы. Я любила кататься по нашей дороге. Иногда ехала так быстро, что казалось, будто ветер завидует и пытается сбросить меня с велосипеда, но этого не происходило. Когда мама сняла с моего велосипеда боковые колеса, она бегала за мной и держала седло, чтобы я не опрокинулась. А потом иногда отпускала его и не говорила мне об этом. Но я упала только один раз – и не заплакала, хотя очень хотела, потому что у меня сильно болел локоть. Мама отряхнула с меня пыль, поцеловала в лоб и сказала, что я храбрая девочка, раз не плачу. И я проглотила слезы и не позволила пролиться ни одной. Ни одной.
– Когда ты расскажешь Калли правду? – донесся голос бабушки Мэгги через открытое окно кухни.
– Я уже сказала, – ответила мама.
– Смерть моего сына не была трагической случайностью.
– Думаете? Он родился Нулем в мире Крестов. Трагичнее не бывает.
– Разве это не… как это называется – софистика? – Обе помолчали, прежде чем Мэгги добавила: – Не удивляйся так. Может, я и не получила столько образования, как ты, но умею читать и не глупа.
– Мэгги, я никогда не называла вас глупой. А что я должна была сказать Роуз? – спросила мама. – Она еще слишком мала, чтобы слышать все эти печальные подробности.
– Ты не позволяешь мне это сделать, так когда же собираешься рассказать ей правду?
– Когда она будет готова. А пока какой вред от того, что она будет верить, будто ее отец жил как святой и умер как мученик?
– Я думаю…
– Я уже знаю, что именно вы думаете, – перебила мама. – Но не надо со мной спорить, Мэгги. Только не в этом.
Что за «мучник»? И что такое «софис»… «сопис»… вот то слово, которое произнесла бабушка Мэгги? Почему она так сердится на маму? Может, считает, что маме не стоило говорить со мной о папе? А мамин голос был жестким, как иней на ветровом стекле автомобиля.
– Я расскажу Калли-Роуз всю правду о ее отце, когда она станет достаточно взрослой, – пообещала мама.
– Лучше раньше, чем это сделает кто-то другой.
– Это угроза?
– Нет, конечно нет. Но тебе не кажется, что будет лучше, если это скажешь ты?
– Когда она будет достаточно взрослой – или вы собираетесь критиковать меня и за это?
– То есть?
– Вы знаете, о чем я. Считаете, я не вижу, как вы смотрите на меня, когда я с Роуз? Считаете, не знаю, о чем вы думаете?
Я не понимала, о чем вообще речь. Почему бабушка Мэгги наблюдала за мамой, когда та была со мной? И что мама должна была рассказать мне о папе? Что за «вся правда»? Не соврала ли она, сказав, что его смерть была несчастным случаем? Но мама не стала бы мне врать. Просто не стала бы.
Я уже собиралась вернуться в дом, расспросить маму об этой «всей правде», но тут передо мной выпорхнула кремовая бабочка, цвета маминых нотных листов. Затаив дыхание, я медленно протянула руку. Бабочка села на мою ладонь, ее крылья мягко и нежно коснулись моей кожи. Это было так красиво, так спокойно. При взгляде на нее все внутри меня улыбалось. Затем, взмахнув крыльями, она поднялась и упорхнула прочь. Я смотрела, как бабочка исчезает в небе – казалось, она просто растворяется в воздухе. И хотя мама и бабушка Мэгги разговаривали дальше, я не стала их слушать. Просто покатила велосипед по боковой дорожке и выехала на тротуар. Сегодня я буду… звездной воительницей, стану летать на своем космическом корабле по вселенной и бороться со злом. Всяческим злом.
Каждое воскресенье, когда бабушка Мэгги возвращается из церкви, я всегда спрашиваю ее, что там было. И она всегда отвечает: «Мы говорили о зле. О всяческом зле».
Мне хотелось пойти с ней и узнать, о чем же речь, но мама не пустит. Твердит, что церковь – пустая трата времени. Что Бог – пустая трата времени. Мама иногда так говорит при бабушке, и та огорчается. Порой я гадаю, может, мама специально хочет ее позлить. Иногда она смотрит на бабушку так, будто очень ее не любит. А бабушка иногда смотрит на маму так, будто почти ее боится.
Взрослые такие странные.
Глава 14
Сеффи
– Вот бы он быстрее пришел, а то я его не увижу, – пожаловалась Роуз.
Раннее полуденное солнце било ей в глаза, но она не отходила от окна гостиной. Я взглянула на часы. Сонни поздно приходит, а Мэгги поздно уходит. Какой социальный прогноз на сегодня? Морозно, как и всегда.
– Он здесь! – Роуз выскочила из комнаты. Я едва успела выйти из гостиной, а дочь уже распахнула входную дверь. – Сонни!
– Привет, тыковка!
Роуз прыгнула к нему в объятия, не дав ему времени опомниться.
– Ого! – Сонни с ухмылкой посмотрел на мою дочь, хотя ее выходка выбила из него дух.
– Роуз, не делай так, – упрекаю я. – Ты уже слишком большая.
– Глупости! Моя девочка никогда не будет слишком большой. Правда, тыковка? – спросил Сонни.
Он попытался взъерошить волосы моей дочке, но та увернулась. Сонни обращался с Роуз так… будто она была его собственным ребенком. А Роуз всегда воспринимала Сонни как члена семьи.
Но он им не был.
У меня екнуло сердце, пока я наблюдала за ними. Они полностью растворились в обществе друг друга, не замечая ничего вокруг. Включая меня.
– Ну же, Роуз. Спускайся.
Дочь уловила мой тон и спрыгнула вниз, вырвавшись из объятий друга.
– Готов к работе, Сонни? – спросила я.
– С радостью, – ответил тот. Он всегда так говорил.
Мэгги появилась из гостиной, уже в пальто и неся верхнюю одежду Роуз.
