– Пойду помогу.
– А вы умеете?
– Разберусь.
Снаружи было прохладно, пахло прелой листвой и дымом – где-то жгли ботву.. Водитель ковырялся у заднего колеса, разглядывая пробоину.
– Помочь?
Он поднял голову, смерил меня взглядом – оценивающе, без враждебности.
– А ты шаришь в этом?
– Шарю. Домкрат где?
– В багажнике, только он ржавый весь, заедает. И балонник тоже не подарок, сточился с одной стороны.
– Справимся.
Следующие двадцать минут возился с колесом. Домкрат действительно заедал, балонник проскальзывал, запаска оказалась почти лысой – но руки делали своё дело, и голова наконец-то отключилась. Никаких мыслей, никаких воспоминаний, только металл, резина, гайки.
Хорошо.
Когда затянул последнюю, водитель хлопнул меня по плечу:
– Спасибо, мужик, выручил. А то я бы один ещё час провозился. Ты механик, что ли?
– Нет, просто руками работать приходилось.
– Ну, оно и видно, что приходилось. Руки у тебя правильные, рабочие. До Новопавловки едешь?
– Туда.
– Так я-то в другую сторону, мне в Кваркено. Но тебе недалеко осталось – вон, видишь водонапорку торчит? Километра три по грунтовке, за полчаса дойдёшь.
– Понял, спасибо.
– Тебе спасибо. Ну, бывай, удачи там.
Забрал рюкзак из салона, кивнул Толику на прощание. Тот помахал рукой из окна:
– Увидимся в селе, Игорь! Я послезавтра на смену выхожу!
Автобус фыркнул и покатил прочь, оставляя облако пыли.
Я остался один посреди степи.
Тишина накрыла разом – такая плотная, что уши заложило. Ни машин, ни голосов, ни гудения города. Только ветер шуршит в траве, да где-то далеко кричит птица.
Закинул рюкзак на плечо и пошёл.
Нога заныла почти сразу, но я не обращал внимания. Привык. После госпиталя врач сказал: «Полностью не пройдёт, нерв повреждён, но жить можно». Можно. Живу же как-то.
Думать не хотелось, но мысли лезли сами, как тараканы из щелей.
Диана.
Как она появилась в госпитале – улыбчивая, заботливая, с пакетом фруктов и книгой в мягкой обложке. «Я волонтёр, прихожу к раненым, вам что-нибудь нужно?» Мне тогда нужно было, чтобы кто-то слушал. Ольга приезжала раз в неделю, измотанная работой и Машкой, сидела час и уезжала. А Диана приходила каждый день, садилась рядом, клала прохладную ладонь на мою руку и слушала. Часами. Про войну, про страх, про кошмары по ночам. Не перебивала, не давала советов, просто была рядом.
Идиот. Купился как мальчишка.
Три месяца романа. Тайные встречи, враньё жене, чувство, что наконец живу по-настоящему. Снял ей квартиру, подписал кредитный договор – «Это для нашего будущего, милый, ты же мне доверяешь?» Доверял. Как последний дурак.
А потом она исчезла. В один день – просто испарилась. Квартира пустая, телефон заблокирован, адрес, который она давала – фальшивый. И три миллиона долга на моё имя.
Ольга узнала. До сих пор не знаю как – то ли кто-то настучал, то ли сама Диана подкинула переписку напоследок. Скандал был страшный. Ольга кричала так, что соседи стучали в стену, а Машка забилась в угол и плакала, прижимая к себе плюшевого медведя.
«Ты предал нас, Игорь. Не война тебя сломала – ты сам сломался. Я думала, тебе нужно время, я ждала, терпела, а ты… с этой… даже слова не могу подобрать».
Не смог ничего ответить. Потому что она была права.
Развод оформили быстро, без дележа имущества – делить было нечего. Машка осталась с Ольгой, мне разрешили видеться раз в месяц, но какие встречи, когда дочь смотрит на тебя как на чужого?
Водонапорная башня вынырнула из сумерек – приземистая, с облупившейся краской и покосившимся шпилем. За ней – крыши домов, силуэты каких-то построек, редкие огоньки в окнах.
Новопавловка. Край географии. Место, где никто не будет искать бывшего капитана Молчанова с его медалью, кредитом и разрушенной жизнью.
У въезда в село, возле покосившегося знака с названием, стоял мужик с фонарём. Крепкий, невысокий, в клетчатой рубашке и джинсах. Лицо загорелое, жёсткое, взгляд оценивающий.
– Молчанов?
– Так точно.
– Отвыкайте от этого «так точно», тут вам не армия. Лазарев, Владимир Павлович. – Протянул руку, пожатие крепкое, сухое. – Ждал вас ещё дневным автобусом, думал – передумали.
– Автобус сломался по дороге. Колесо пробило, пришлось менять.
– А, бывает. Дороги у нас, сами видите, не автобан. Ну, пойдёмте, покажу хозяйство вкратце, а то темнеет уже. Завтра в пять подъём, так что сегодня без экскурсий.
Двинулись по тёмной улице. Дома по обе стороны – одноэтажные, деревянные, с палисадниками и покосившимися заборами. Собаки брехали за каждым вторым двором, где-то мычала корова, пахло навозом и дымом.
– Значит, военный?
– Бывший.
– В каком звании уволились?
– Капитан.
Лазарев хмыкнул:
– Капитан – и в трактористы? Круто жизнь повернула, да?
Промолчал.
– Ладно, не моё дело, чего вы там в прошлом натворили или не натворили. Меня одно интересует – работать будете нормально или как? Потому что у меня тут половина народа пьёт без просыху, а вторая половина работать не умеет. И найти замену – целая история, народ из деревни бежит, молодёжь вся в города подалась.
– Работать буду нормально. Пить не пью.
– Это мы посмотрим. Все так говорят поначалу, а через месяц смотришь – уже с местными самогонку глушит. Здесь соблазнов мало, но главный соблазн – скука. От скуки и начинают квасить.
– Не начну.
– Поглядим, поглядим.
Прошли мимо длинного здания с железными воротами.
– Это мехдвор. Тут техника стоит, тут ремонтируем, тут запчасти храним. Завтра Пётр Семёнович вам всё покажет подробно, он у нас главный механик. Мужик толковый, знает своё дело, слушайте его внимательно, дурного не посоветует.
– Понял.
– Коровник вон там, за тем сараем. Туда вам не надо, это по животноводческой части. Хотя познакомитесь всё равно, тут все друг друга знают.
Навстречу по двору шла женщина с пустыми вёдрами. Высокая, широкоплечая, в тёмном платке. Шаг уверенный, спина прямая – видно, что привыкла к тяжёлой работе.
– О, Надежда, лёгкая на помине. Иди сюда, дело есть.
Женщина подошла, остановилась в круге света от фонаря. Лицо усталое, обветренное, но глаза живые, внимательные. Смотрела на меня без улыбки, без враждебности – просто изучала, как изучают новый инструмент перед работой.
– Это Молчанов, новый тракторист. Проводи его до общежития, покажи, где что. А мне ещё в контору надо, бумаги разгребать.
– Хорошо, Владимир Палыч.
Лазарев хлопнул меня по плечу:
– Располагайтесь, отдыхайте. Завтра в пять – у мехдвора, не опаздывайте. Я опозданий не люблю.
И ушёл, размашисто шагая в сторону освещённого здания конторы.
Остались вдвоём с этой Надеждой.
– Пойдёмте, тут недалеко.
Голос низкий, спокойный. Без лишних интонаций.
Пошли через тёмный двор. Пахло сеном и чем-то кислым – силосом, наверное.
– Вы откуда приехали?
– Из Самары.
Соврал не задумываясь. Не хотелось объяснять про Москву, про госпиталь, про всё остальное.
– Далеко.
– Порядочно.
– А работали кем раньше?
– В армии служил.
– А потом?
– Потом – ничего. Уволился и уехал сюда.
Она кивнула, не стала расспрашивать дальше. За это я был благодарен.
– Вот здесь будете жить.
Остановились у небольшого дома – длинный барак, разделённый на несколько секций. Надежда открыла одну из дверей, щёлкнула выключателем.
Комната маленькая, метров десять. Кровать с железной спинкой, тумбочка, стол, стул. Голые стены, одинокая лампочка под потолком. Чисто, но казённо – как в госпитале.
– Постельное бельё в шкафу, вон там. Вода – в баке во дворе, за углом направо. Туалет там же, чуть дальше. Если что-то понадобится – спрашивайте, люди тут в основном нормальные, помогут.
– Спасибо.
Она задержалась в дверях, посмотрела на меня – внимательно, оценивающе.
– Вы правда пить не будете?
– Правда. А что?
– Просто последний тракторист, который сюда приезжал, продержался три недели. Потом ушёл в запой и чуть трактор не угробил. Лазарев его выгнал на следующий день.
– Я не запойный.
– Посмотрим.
Она ушла, и я остался один.
Закрыл дверь. Бросил рюкзак на кровать. Сел рядом.
Тишина – плотная, почти осязаемая. Ни гудения города, ни шума машин, ни музыки за стеной. Только где-то далеко брехала собака, да сверчки стрекотали за окном.
Достал из рюкзака бархатную коробочку. Открыл.
Медаль «За отвагу». Золотистый металл, красная колодка с белыми полосками.
