* * *
– Что скажешь? – спрашивает Карина, демонстрируя три варианта рамок для фотографий, которые она планирует поставить на комод в их с папой спальне. – Какая нравится больше?
– Белая и серая.
– Мне тоже. Как думаешь, а если я поставлю их рядом, не слишком ли безвкусно это будет смотреться? Или лучше выбрать один цвет?
Хочу сказать, что это всего лишь рамки для фотографий, а не обои из разных коллекций или два разноцветных ботинка. Но я молчу и с улыбкой качаю головой, поднимая вверх большие пальцы. Моя голова сейчас занята другим.
– Ну, ладно, – вздыхает она, осторожно сложив рамки в коробки с пупырчатой пленкой, – с этим решили. Ты, наверное, думаешь, что я слишком загоняюсь, да?
– Нет, что ты.
Да. Я так думаю. Особенно сегодня, когда концентрация тяжести в груди, боли, горя и злости во мне крайне высока.
– Хочу добавить не только уюта и тепла в наш дом, но и стиля. Надеюсь, твой папа обрадуется новому телевизору, когда вернется домой. Диагональ у него намного больше, плюс превосходная четкость изображения!
– О-о! – подыгрываю её вынужденной радости. – Теперь футбольные матчи заиграют новыми красками!
– Да! – смеется Карина и медленно опускает глубоко печальный взгляд. – Так и будет.
Ненастная погода за окном будто нарочно наводит смуту в наши головы и сердца. Как будто нам и без того мрачности в жизни не хватает.
– Карина, я хотела предложить тебе кое-что. Ты столько времени посвящаешь папе, почти весь этот месяц провела с ним в клинике… Я хочу тебе помочь. Я могу переехать к вам на время и помогать ухаживать за ним. Если ты, конечно, не против.
– С чего бы мне быть против, милая? – берет она меня за руку. – Мы семья. Я думаю, это прекрасная идея. Только твой папа…
– Он не хочет меня видеть, да?
– Нет! – восклицает она, хотя взгляд говорит обратное. – Что ты такое говоришь? Разумеется, нет!
– А что тогда? Я столько раз приезжала к нему в клинику, а у него то какие-то процедуры, то сон. По телефону мы общаемся отлично, но вживую у нас как-то не выходит.
– Ханна, послушай, твой папа просто не хочет, чтобы ты видела его таким. Он очень переживает из-за этого… Пойми, для него это важно.
– Каким таким? – усмехаюсь я с горечью. – Больным? Похудевшим? Облысевшим и слабым?
Карина сжимает мою руку и виновато опускает взгляд.
– Извини, – произношу, шмыгнув носом. – Во мне просто обида бурлит и злость на этот чертов мир. Я уже давно поняла и смирилась, что…это случится раньше, чем положено. Болезнь отняла у него много лет. Но неужели это правильно – держать дистанцию со мной только лишь потому, что ему стыдно за то, какой он сейчас? По отношению ко мне это несправедливо. Разве нет?
– Я поговорю с ним, – говорит Карина шепотом. – По правде говоря, я каждый день это делаю, но он упрямо продолжает стоять на своем. Он продолжает надеяться на лучшее, верит, что лечение поможет ему победить рак, и поэтому ждет, когда придет в форму, чтобы встретиться с тобой.
– Этого не случится, – говорю вместе с тяжелым раскатом грома за окном. – И мы обе это знаем.
– Но я не могу сказать ему этого, понимаешь? Он верит, что ему станет лучше, и я…вместе с ним. – Карина тяжело вздыхает и опускает голову. Мы обе знаем, что лучше ему уже не станет. – Я помню, какой сегодня день, Ханна. И мне очень жаль, что папа так поступает, когда тебе необходима его поддержка.
– В этом я сама себя поддержу. Всё равно никто не понимает и не поймет, что я чувствую.
– Ида не звонила тебе?
– Ты же знаешь, что мы больше не общаемся.
– Знаю, но сегодня хорошо бы сделать исключение. Я тут на днях встретила маму Кристины в магазине. Она сделала вид, что не узнала меня или не заметила, не знаю.
– Я звонила ей, только мой номер по-прежнему в черном списке, – пожимаю плечами.
– Она не права.
– В любом случае, зла на нее я не держу. Она мать, чья дочь уже два года числится пропавшей без вести.
– Но только ты в этом не виновата, Ханна. Вместо того чтобы быть ближе к тебе, как к самой близкой подруге её дочери, она винит тебя в её смерти…
– Кристина не умерла! – поправляю тут же. – Она пропала, Карина.
– Но её мама так не считает, – напоминает мне осторожным голосом. – И ты ведь тоже, Ханна. Разве нет?
То, что я думаю об этом, делает меня ужасным человеком. Ведь если Кристина жива и за два года не смогла дать нам знать об этом, значит, у нее нет возможности. Значит, у нее нет свободы воли, и в течение двух лет она живет, соблюдая чьи-то правила, делая что-то, чтобы не умереть. И если так, то лучше пусть она будет мертва, но не испытывает боль и страдания.
– Когда-нибудь мы обо всем узнаем, – тихо говорит Карина. – В этом мире невозможно бесследно исчезнуть навсегда.
– Думаешь? – вырывается у меня со смешком. – А вот у моей матери получилось.
– Милая, рано или поздно правда всплывет наружу. А пока этого не случилось, нам нужно жить дальше. Тебе нужно жить дальше, Ханна.
– Я и живу.
– Не стоит ограничиваться работой и развитием своего бьюти-блога. Может, пора начать снова ходить на свидания? Сомневаюсь, что тебе не поступает таких предложений.
– Я уже сходила.
Карина удивляется и с любопытством подается вперед.
– Когда это было и как всё прошло?
– Месяц назад. Прошло паршиво.
– Почему?
– Потому что, едва мы сели за столик на летней веранде милого ресторанчика, как на моего кавалера, откуда ни возьмись, набросилась девушка.
– То есть? Как это? С чего вдруг?
– Ну, наверное, с того, что она была его девушкой, и они вроде как в отношениях.
– Да ладно?
– Она схватила со стола свечу в стеклянной колбе и запульнула ему в голову. Там такой бардак начался, что я под шумок быстро оттуда сбежала. Купила себе бургер, картошку фри и поехала домой.
– Вот же мерзавец! Сам в отношениях, а на свидания с другой девушкой бегает! Бессовестный негодяй!
– У меня есть возможность встретиться с Андрианом Монструмом, – говорю, пока Карина возмущается.
– Только не принимай близко к сердцу эту ситуацию. Не все мужчины такие… Что? – наконец доходят до нее мои слова. – Ханна, о чем ты?
– Я о том, что у меня есть возможность встретиться с Монструмом. Тем самым, чья гадкая физиономия светится на каждом углу.
– Ханна, я думала, ты оставила в прошлом мысли об Андриане Монструме.
– У меня никогда и не было мыслей об этом ничтожестве, – огрызаюсь я, за что тут же чувствую укол вины.
– Ты поняла, что я имела в виду. Тебе напомнить, к чему привела твоя несгибаемая уверенность в том, что Андриан причастен к исчезновению Кристины? Андриан! – повторяет она так, словно он великое божество. – От тебя отвернулись твои друзья, Ханна.
– Это случилось, потому что друзьями они мне и не были. Как оказалось.
– Родители Кристины не хотят тебя знать!
– Потому что им невозможно представить, что единственный кумир их дочери мог ей навредить! Она говорила о нем с шести лет, он давно стал им «родным». Проще сказать, что это я виновата, потому что не составила ей компанию!
– Ты расстраивала этим папу.
– Он расстраивался только лишь потому, что в нашем доме слишком часто звучала его «любимая» фамилия! – продолжаю отбиваться от глупейших аргументов. – Он знал, что я права, и поддержал бы меня, если бы хоть на минуту позволил себе забыть о чертовом табу на всё, что касается этой поганой семейки!
Выхожу из-за стола и останавливаюсь у окна, тянущегося от потолка до пола. За ним мрак, ливень и ветер, срывающий последние желтые листья с деревьев.
– Я знаю, что мои слова звучат нереально, – говорю как можно спокойнее. – Человек с такой безупречной репутацией просто не может быть плохим. Он актер, его любят, на него равняются, на него хотят быть похожими. Такие только хорошие и никак иначе.
– Ханна…
– И Кристина направлялась к нему, – говорю твердо и настойчиво. – Это он пригласил её на тот вечер, и для него она наряжалась. Она бы не связалась с кем попало, не села бы в машину к человеку, которого не знала. Кристина точно была с ним в тот вечер. С ним же и уехала неизвестно куда.
Я повторяла это много раз: папе с Кариной, родителям Кристины, полиции, нашим друзьям, но все смотрели на меня как на идиотку. О, прекрасный и безупречный Андриан Монструм! Он только в фильмах безжалостный убийца, а в жизни – скромный и законопослушный гражданин!
– Я оставила эти мысли, – говорю, отвернувшись от окна. – Правда оставила. Но сегодня что-то всколыхнулось во мне, и я…не знаю, – вздыхаю, опустив голову. – Опять эти проклятые афиши с его именем повсюду. Опять все вокруг только и говорят о том, какой он распрекрасный, какой потрясающий вышел фильм с его участием! Это просто несправедливо. Всё как будто повторяется.
– Поверь, Ханна, – произносит Карина, прижав свои ладони к груди, – я понимаю тебя. И я разделяю твои чувства. Вы с Кристиной были как сестры. Но, как я уже сказала, всему свое время. Если Андриан Монструм действительно имеет какое-то отношение к её исчезновению, то он непременно понесет за это наказание. Рано или поздно правда всплывет наружу. Сама или с чьей-то помощью – но это непременно случится. Только поспособствуешь этому не ты, Ханна.
– И кто тогда, если это никому не нужно? Я не сомневаюсь, что его папаша заплатил всем, кто мог бы предоставить неопровержимые доказательства того, что…
– Ханна!
– Вся имеющаяся в городе власть принадлежит Эрнесту Монструму! – продолжаю говорить то, что никто в моей семье не желает слышать. – Как он скажет, так и будет! Никто не станет искать и расследовать, ведь он не хочет, чтобы его придурковатого сыночка упекли за решетку, ведь тогда вся его проклятая империя просто развалится!
– Это сделает жизнь! – говорит Карина, настойчиво и упрямо глядя в мои глаза. – Жизнь всё расставит по своим местам!
– Уже два года расставляет.
Карина глубоко вздыхает. Не так она представляла себе наше чаепитие.
– Сегодня достаточно эмоциональный день, Ханна. У тебя хорошая, спокойная и обеспеченная жизнь. Не позволяй эмоциям контролировать свои действия, потому что это чревато последствиями. А теперь садись и допивай свой чай, а я сложу пирог в контейнер, чтобы ты поела его сегодня дома.
Иными словами: не высовывайся, иначе Монструмы закопают тебя и всё то, чего ты добилась.
2
Стоя на парковке у светящейся телебашни, достигающей в высоту более шестисот метров, я чувствую себя крошечным насекомым с маленькими и слабыми крылышками. Следует признать, что слова Карины всё же достигли своей цели: я не могу позволить эмоциям контролировать мой язык и действия, потому что у меня есть жизнь, которую я, несмотря на выпавшие беды и трудности, очень люблю. Я совсем не хочу, чтобы в ней произошли кардинальные изменения, которыми меня без труда обеспечит любой из семьи Монструм, если я рискну обвинить одного из них даже в случайно упавшем на землю фантике. Но с того дня, как исчезла Кристина, внутри меня появилось необъяснимое и сдавливающее грудь желание заглянуть в глаза человека, которого она восхваляла, обожала и любила всю свою сознательную жизнь, и найти в них то, что заставило бы меня немедленно усомниться в собственных подозрениях. Мне казалось, что для этого достаточно одного взгляда, одной микросекунды, чтобы почувствовать душу человека или признать её отсутствие.
Я помню, как её впервые поразили его огромные глаза. Он играл подростка с невинным и милым личиком, болезненной худобой и густой копной золотистых, будто выгоревших на солнце, волос. Кристина тогда прильнула к экрану телевизора и сказала, что видит чудо.
«Да он же самый красивый мальчик на свете!» – заверещала она, чем рассмешила своих родителей.
Нам тогда было по шесть лет, и лично я интересовалась куклами и обустройством их розового двухэтажного домика, но никак не мальчишкой, который в фильме оказался настоящим демоном. А ещё я каждый день ждала возвращения мамы, чего так и не случилось.
Да, я хочу заглянуть в его глаза. Я хочу понять, что для нее в них было особенного? Может, не найдя в них вообще ничего – ни плохого, ни хорошего, – я, наконец, успокоюсь и действительно буду жить дальше, отбросив всякое желание винить их обладателя во всех смертных грехах? А может, я просто схожу с ума…
Перед тем как покинуть автомобиль, я ещё раз смотрю на фото Андриана Монструма на экране iPad: стильная фотосессия для известного на весь мир глянцевого журнала с интервью о жизни, успехе и планах на будущее. Фотограф – Аверьян Кох.
«Андриан Монструм – один из самых востребованных и неординарных актеров нашего времени», – написал автор материала. Ничего нового. Ничего полезного.
Смахиваю одну электронную страницу за другой: серьезный, раздумывающий, заигрывающий, надменный, беззаботный, смеющийся – на каждом новом снимке 31-летний актер демонстрирует разного себя, однако я всё равно подмечаю зловещую тень в его ухмылке, взгляде, жесте и позе. Даже когда он смеется, устремив взгляд на фотографа, что-то жуткое таится в его натуре… О его впечатляющем росте в сто девяносто пять сантиметров и говорить не стоит.
– Высокое, обаятельное и откровенно смеющееся зло, – проговариваю себе под нос, захлопнув гибкую крышку кожаного чехла.
Кто-то скажет, что мое мнение о нем слишком необъективно. По правде говоря, бывали минуты, когда я сама думала также. Но это было давно. Тогда моя лучшая подруга верила, что осуществит свои мечты, которые многим казались бредовыми. Но только не мне. Я всегда верила в нее и была готова поддержать любую её идею. Абсолютно. Кристина была амбициозной девушкой, и если чего-то очень сильно хотела, то непременно добивалась. Черт возьми, я даже не видела ничего дурного в том, чтобы с кем-то переспать ради этого! Так сказать, дать существенный толчок актерской карьере. Она столько раз говорила об этом в шутку, что в какой-то момент я подумала: ну а что такого? К тому же единственный человек, с кем она бы сделала это, был гребаный Андриан Монструм, а не какой-то старикашка-продюсер с шестью складками на спине и извращенными фантазиями.
Отличная я подруга. Мда. Не зря родители Крис вычеркнули меня из своей жизни.
На улице снова моросит дождь. Набросив на плечо ремешок замшевой сумки, я шустро покидаю автомобиль и достаю из багажного отделения рабочий чемодан. В телебашне я была всего один раз, ещё школьницей. Мы приехали тремя классами на пятичасовую экскурсию, и помню, под каким впечатлением я осталась от увиденного. Целый организм из людей, компьютеров, экранов и проводов, который работает в круглосуточном режиме. Я знала, что папе эта затея не понравится, и он точно не одобрит мое участие. Но поскольку я очень хотела оказаться внутри и увидеть волшебный мир телевидения собственными глазами, я впервые солгала ему, заверив, что наш класс идет на экскурсию в главный театр.
Сообщаю на посту охраны, кто я и куда направляюсь. Высокий и серьезный мужчина в черной форме выдает мне пропуск, подготовленный Сашей. Сообщив мой дальнейший маршрут, он снимает блокировку с широкой двери из темного стекла, и в следующее мгновение я оказываюсь внутри просторного и роскошного холла с семью лифтами, эскалатором и широкой лестницей. И вдруг в мои мысли врывается голос Кристины.
Я слышу, как она верещит от радости при виде своего кумира на огромном экране. Вспоминаю её счастливые и сверкающие от волнения глаза в тот самый вечер, накануне злосчастной премьеры фильма. Она была там, в кинотеатре, сидела в зале, слушала речь режиссёра, актеров и смотрела фильм. Записи с камер это подтвердили. А после, когда гостей ждала афтерпати, Кристина исчезла, и совсем не сложно догадаться с кем именно.
От подступающей тошноты у меня темнеет в глазах.
Неужели я и впрямь собираюсь встретиться лицом к лицу с Андрианом Монструмом – с тем, кто последним видел Кристину? Кто в мельчайших подробностях знает, что с ней случилось?
Конечно, знает. Это ведь он. Он что-то сделал с ней. Одурманил, обманул, причинил боль.
Убил.
Поджав губы, я подхожу к крайней кабине лифта и несколько раз жму на кнопку вызова, но волнение, смешанное с пустотой внутри и жуткими мыслями, преследующими меня последние два года, атакуют всё сильнее, да так свирепо, что остатки обеда в моем желудке спешат вылезти обратно. Бросив на мраморный пол рабочий чемодан, я пулей залетаю в первую дверь над указателем «Туалеты» и, с грохотом распахнув дверцу кабинки, наклоняюсь над унитазом.
Что такое? В чем дело? Что со мной происходит?
