«Ты этого хочешь? – издевательски поинтересовался шепот. – Стать цепным псом на чужой службе?»
– Нет, – пробормотал Владимир. – Я сам себе хозяин. Цепной пес здесь один, и сейчас он на моей службе! Поэтому заткни свою пасть!
Он уже понял, что ошейник – это обман зрения, насланный двойником, за которым скрываются перчатки. Это не на шутку напугало его и разозлило. Сейчас двойник просто играл с Корсаковым. Но если ему подвластны такие вещи, что помешает ему однажды подменить собой собеседника? Изобразить твердый пол на месте, где зияет провал в несколько этажей? Задумать еще какую-нибудь каверзу, на которую у Владимира сейчас недоставало фантазии?
Он резко схватил ошейник с земли. Тот, как по команде, превратился обратно в перчатки. Владимир самодовольно усмехнулся, радуясь маленькой победе над двойником.
«Подумай как-нибудь, из чего сделаны эти перчатки, раз они обладают такой чудесной силой».
Слова еще не отзвучали в его голове, как Корсаков с омерзением увидел, что пытается натянуть на ладонь еще сочащуюся кровью кожу, грубо сорванную с чьей-то руки. Желудок подступил к горлу. Владимир вновь зажмурился – и довел дело до конца, не открывая глаз, пока не почувствовал знакомое мягкое тепло и покалывание на кончиках пальцев. Когда он вновь посмотрел на свои ладони, на них были надеты самые обыкновенные кожаные перчатки.
* * *
Тропинка вывела Корсакова на берег озера. Он остановился, разглядывая спокойную темную гладь, и попытался унять бьющую его дрожь. Полковник был прав – что бы ни разбудило дремлющую внутри него сущность после визита в особняк Ридигеров и Дмитриевское училище, но безответственность Владимира, дважды доверившего свое тело двойнику, пугающе умножила силы непрошеного гостя. Тот узнал Корсакова. Узнал слишком хорошо. И явно намеревался этим воспользоваться. Еще пару месяцев назад двойник говорил с ним лишь во сне, шепотом. Но в Смоленске он подчинил себе тело Корсакова и даже сумел обмануть Христофора Севастьяновича Горегляда, витебского знахаря, что помогал Владимиру в расследовании. Лишь вмешательство полковника спасло Корсакова, а возможно – и многих других. Владимир машинально поправил перчатки на ладонях.
Увлекшись раздумьями, он не сразу заметил человека, сидящего на корточках у самой кромки воды. Корсаков помотал головой, отгоняя прочь мрачные мысли, и присмотрелся. Растрепанная копна каштановых с проседью волос быстро подсказала, с кем Владимир имеет дело.
– Доброе утро, Вильям Янович! – крикнул он.
– Ой! – Беккер вздрогнул и комично плюхнулся на пятую точку. – Владимир Николаевич, вы меня напугали!
– Прошу прощения, – сочувственно улыбнулся Корсаков, подошел поближе и подал ученому руку.
– Так, значит, мне не почудилась хлопнувшая дверь, – констатировал Беккер. – Не спится?
– Можно и так сказать, – уклончиво ответил Владимир. – А вы чего так рано встали? Снилось что-нибудь неприятное?
– Неприятное? – переспросил Вильям Янович. – Да, пожалуй, нет. А что? Вас мучили кошмары?
– Нет, – быстро ответил Корсаков. – Так, к слову пришлось. Что вы делаете в такую рань у озера?
– О, это отличный вопрос! – Беккер чуть не подпрыгнул от возбуждения. – Понимаете, мне не давал покоя рассказ Софьи. Ну, тот, что про странный цветок, найденный на берегу. Я решил прогуляться вдоль озера – и вот, полюбуйтесь! Мне, кажется, улыбнулась удача!
Он отстранился, давая Владимиру разглядеть диковинное растение, болтающееся в воде у самого берега. Корсаков подошел поближе и похлопал себя по карманам в поисках очков для чтения, но быстро вспомнил, что они остались во флигеле. Пришлось присесть у кромки воды и прищуриться.
Растение действительно выглядело незнакомо. Если это и был цветок, то прятался он в отвратительного вида луковице, выпустившей вокруг себя тонкие и гибкие щупальца-корни. Возможно, дело было в мерном покачивании озерной воды, но Корсакову показалось, что отростки шевелятся, как живые.
– Что-то не похоже на красивый цветок, – скептически протянул Владимир.
– О, думаю, он распустится, когда солнце окончательно встанет, – махнул рукой Беккер. – Но это и не важно. Вы когда-нибудь видели что-то подобное?
– Не припомню, – признался Корсаков. – Хотя, если подумать, он немного напоминает по виду корни цикуты[7].
– Заметили? Да, мне тоже пришла в голову эта мысль. Возможно, поэтому Николай Александрович сказал, что растение… как там его… баг… бог… – Беккер весь сморщился, пытаясь вспомнить понравившееся слово, но все-таки сдался и закончил: – ядовитым. А вы неплохо разбираетесь в ботанике, Владимир Николаевич!
– Нет, что вы, только в ядах немного, – усмехнулся Корсаков.
– К слову, о ядах! – обрадовался Беккер. – Я вижу, вы в перчатках. Не могли бы мне помочь?
Он указал на стоящее рядом ведерко, наполовину наполненное водой.
– Софья, конечно, сказала, что брала цветок голыми руками без последствий, но, пожалуй, не будем рисковать, да? – извиняющимся голосом продолжил Вильям Янович.
За годы трудов Корсакову довелось столкнуться со множеством малоаппетитных явлений – тела жертв, вскрытия, вивисекции. Некоторые операции приходилось проводить самостоятельно. Но Владимир все равно содрогнулся от отвращения, когда подцепил в воде мерзкое растение и плюхнул его в ведерко Беккера.
– Замечательно! – Вильям Янович, похоже, его брезгливости не разделял и был счастлив, как ребенок, которому подарили новую игрушку.
Они вернулись в усадьбу по тропинке вдоль берега, разведанной Беккером. Дорожка вывела их к сосновой аллее, причалу и лестнице. Часы Корсаков оставил в комнате, но по положению солнца предположил, что время близится к семи утра.
Уже подходя к флигелю, они увидели знакомый силуэт в синей форме. Постольский стоял на крыльце и мило беседовал с Софьей. Заметив гостей, девушка покраснела и поспешно ретировалась обратно в дом, а Постольский нервно поправил ворот мундира.
– А ты, как я погляжу, успешно налаживаешь связи с туземцами, – ехидно заметил Корсаков.
Павел зарделся почище служанки, но от необходимости отвечать его спас появившийся Федор.
– Господа, Наталья Аркадьевна нездорова и просит прощения, что не может присоединиться к вам за завтраком. Где вам будет удобно откушать? Могу предложить столовую либо же веранду.
Корсаков переглянулся со спутниками и ответил за всех:
– Погода сегодня чудесная. Давайте на веранде.
* * *
Беккер, которому явно не терпелось приступить к изучению находки, поспешно проглотил два яйца всмятку и скрылся во флигеле. Корсаков заранее одолжил ему саквояж с походной лабораторией, за что профессор оказался весьма признателен:
– Вы просто спасли меня, Владимир Николаевич! Я уж было собирался препарировать растение столовыми приборами.
На веранде остались только Корсаков и Постольский. Стол перед ними просто ломился от еды. Усилиями Марфы Алексеевны и еще одного слуги, паренька в белых перчатках, из кухни на веранду перекочевали каша, котлеты, яйца (всмятку, а также в виде омлета и болтуньи), пироги (с мясом и ягодами), а еще сыр, холодное мясо, масло, мед и прочие угощения. Вопреки обыкновению, Владимир пил крепкий чай – он разумно полагал, что кофе старая кухарка варить не умеет, а потому не рискнул притрагиваться к любимому напитку, к тому же щедро разбавленному молоком с пенкой.
Особое внимание Марфа Алексеевна уделила Постольскому. На его тарелку перекочевало столько еды, что выросшая гора наполовину скрыла его от сидящего напротив Корсакова.
Когда Павел попытался остановить неиссякаемый фонтан щедрости, кухарка укорила его, будто неразумное дитя:
– Эвон чего удумал! Ты на себя-то глянь! Худющий же, аж смотреть страшно, сердце кровью обливается. Ты не спорь, а кушай. Иначе как будешь службу государеву нести да изуверов ловить?
После чего Марфа Алексеевна предприняла попытку заткнуть поручику рот, воспользовавшись пирожком вместо кляпа. Когда Постольский насилу отбился, а кухарка со слугой оставили их в одиночестве, Корсаков не выдержал и поддел приятеля.
– Слушай, похоже, все женщины в усадьбе находят тебя неотразимым. Умоляю, поделись: в чем секрет твоей привлекательности? – спросил он, с лукавой улыбкой перекатывая монету меж пальцев.
Реакция Павла удивила его. Владимир привык к неопытности поручика и его постоянному смущению. Однако, вместо того чтобы еще сильнее покраснеть и замкнуться, Павел откинулся на спинку летнего кресла и спросил сам:
– А что, думаешь, тебе бы пригодился?
Корсаков несколько опешил, а Постольский продолжил:
– Слушай, я признаю, что до твоих знаний мне очень и очень далеко. Более того, я благодарен, что ты со мной ими делишься. Но, прошу, постарайся сдерживаться со своими шуточками. Если же тебя действительно интересует, как начать нравиться окружающим, то для начала перестань ходить со столь высокомерным видом и отпускать колкости. Думаю, поможет.
Сказав это, Павел спокойно отпил чай и принялся ждать ответа. В повисшей тишине звякнула упавшая на стол монета. Корсаков понял, что во время тирады Постольского он застыл с открытым ртом, застигнутый врасплох внезапной отповедью. Пришлось напомнить себе, что Павел прошел военное училище и с обидными шуточками «старших» знаком отнюдь не понаслышке. Более того, будущий поручик посмел пойти наперекор традиционному «цуку», даже зная, что это может означать конец его еще не начавшейся карьеры.
Корсаков устыдился – он вновь повел себя как вредный подросток, обидев приятеля. И если раньше в таких случаях ему на помощь приходил брат, как никто другой умевший сгладить неловкость в общении с окружающими, то теперь ему приходилось разбираться с последствиями своей несдержанности самостоятельно.
– Кхм, я… постараюсь, – ответил он, не найдя в себе сил извиниться.
– Буду признателен, – отозвался Павел. – Что же до Софьи… В общем, я довольно много узнал о том, как слуги относятся к произошедшему.
– И как же? – спросил Владимир, благодарный за возможность сменить тему.
– Они напуганы. Так же, как и хозяйка. За Наталью Аркадьевну все очень переживают. Коростылева они любили, но в последнее время, как говорят, он сильно переменился.
– Они сказали, каким образом?
– Софья подтвердила, что он стал очень много времени проводить один, в кабинете. И она тоже слышала, как Николай Александрович говорит сам с собой, хотя слов разобрать не смогла. Что же до озера, то о нем и впрямь всегда ходили недобрые слухи, но вот в деревне и усадьбе все было спокойно, молва их мистическими свойствами не наделяла. Но после пропавших рыбаков и зарева над водой местные начали беспокоиться. Некоторые слуги уже хотели уволиться, хотя идти им здесь особо некуда. Если бы не Федор, то ситуация была бы хуже. Дисциплина у него здесь железная. Он хоть и камердинер, но, по сути, занимается всей усадьбой – выслушивает управляющего, раздает указания. С одной стороны, за это его уважают. С другой – пошли шепотки, что он слишком много на себя берет. Будто сам барином стал.
– Интересно, – задумчиво протянул Корсаков. – Давай-ка после завтрака переместимся в кабинет. Думаю, Коростылев должен был оставить хоть какие-то записи о том, что его так волновало в последнее время.
– Считаешь, что происходящее не дело рук человеческих?
– Пока не знаю, но творящееся здесь мне очень напоминает один случай, с которым я недавно столкнулся… – начал было Корсаков, но замолчал, глядя, как из дверей усадьбы вышел Федор и быстрым шагом направился к ним.
– Владимир Николаевич, хозяйка просит вас незамедлительно подняться к ней, – сказал камердинер. Он старался выглядеть невозмутимо, но Корсаков видел, что слуга обеспокоен.
– Что-то случилось? – спросил он.
– Вам стоит услышать это от Натальи Аркадьевны.
IX
1881 год, июнь, усадьба Коростылевых, утро
– Он жив, – прошептала Наталья Коростылева. – Вы должны найти его.
– Кто жив? Николай Александрович? – уточнил Корсаков.
– Да. Он приходил ко мне. Я видела его! Собственными глазами!
Они беседовали в полутемной спальне. Плотные гардины наполовину закрывали окна, оставляя только щелки, через которые просачивался солнечный свет. Наталья лежала в кровати, укутанная одеялами так, что виднелось лишь ее лицо. И лицо это Корсакову не нравилось – лихорадочный румянец и блеск глаз выдавали крайнюю нервную ажитацию. Возможно, жар. Владимир сделал себе мысленную пометку сказать Федору, чтобы тот пригласил врача. Сам Корсаков стоял у подножия кровати, озабоченно глядя на хозяйку усадьбы.
– Расскажите, где вы видели его, – попросил Владимир.
– Он был здесь. Прямо здесь, где вы сейчас стоите. – Коростылева говорила короткими отрывистыми фразами, словно ей не хватало дыхания. – Я проснулась рано утром. Засветло. Мне снились кошмары. Я открыла глаза – и увидела его. Он стоял в темноте. У подножия кровати. Смотрел на меня.
– Вы уверены, что это был он? Что вам не приснилось?
– Вы сговорились, что ли? – Глаза Коростылевой гневно сверкнули. – Федор спросил меня то же самое! Думаете, я не в себе? Думаете, не отличу сна от яви? Не узнаю собственного мужа?
– Ничего подобного, – успокаивающе ответил Корсаков. – Мне лишь нужно уточнить факты. Что делал Николай?
– Ничего. Просто стоял и смотрел. Я окликнула его, но он не ответил. Тогда я потянулась за свечой на тумбочке. Но когда я зажгла ее, в комнате уже никого не было.
– Возможно, вы что-то слышали? Например, скрип половиц или закрывающуюся дверь? Или почувствовали?
– Нет, я ничего не слышала, – покачала головой Коростылева. – Хотя… Когда я зажигала свечу, ее пламя затрепетало. Как будто налетел легкий сквозняк. Я повернулась – а Николая уже не было.
– Понятно, – кивнул Корсаков, хотя никакой ясности слова Натальи не принесли.
– Умоляю вас, Владимир Николаевич, найдите моего мужа, – обратилась к нему Коростылева. – Я почти смирилась с тем, что его больше нет, но теперь… Теперь я уверена, что он жив. И пытается дать мне знак. Это же добрая весть, не так ли?
– Возможно, – уклончиво ответил Владимир. – Я могу лишь обещать, что приложу все усилия, чтобы найти Николая Александровича, если он еще жив. В ином случае – хотя бы разгадать тайну его гибели. Простите меня, Наталья Аркадьевна, но я не хочу раньше времени давать вам надежду, которая может оказаться ложной.
За дверями спальни его ждал Федор, недвижимым истуканом стоящий на страже хозяйских покоев.
– Я так понимаю, вам она тоже сказала, что видела мужа? – спросил Корсаков. Камердинер лишь кивнул. – И что вы по этому поводу думаете?
– Пока вы беседовали, я приказал слугам осмотреть весь дом, – ответил Федор. – Они не нашли никаких следов Николая Александровича. К тому же, как бы мне ни хотелось верить Наталье Аркадьевне, я сомневаюсь, что хозяин, вернувшись после загадочного исчезновения, выбрал бы такой странный способ заявить о своем спасении.
– Рациональное мышление! – обрадованно воскликнул Владимир. – Люблю это в людях. Давайте поступим так. Я отправлюсь в кабинет Николая Александровича. А вы, будьте любезны, пригласите поручика Постольского присоединиться ко мне и установите пост у спальни Натальи Аркадьевны.
– С какой целью? – осведомился Федор.
– Во-первых, ей явно нездоровится, поэтому лишнее внимание ей не помешает. Кстати, если есть возможность – пошлите за земским доктором, пусть осмотрит ее. Во-вторых, если мы исключим, что визит мужа Наталье Аркадьевне просто почудился, так же как и возможность того, что Николай Александрович ее действительно посетил, то, выходит, некто неизвестный мог проникнуть к ней в спальню. Не знаю, как вам, а мне эта перспектива крайне не нравится. Поэтому, если из комнаты послышится подозрительный шум, часовой должен будет немедля оповестить меня и вас, а сам – войти в комнату и убедиться, что хозяйке ничто не угрожает.
– Разумно, – согласился камердинер. – Будет сделано. С вашего позволения, я сам займусь данным дежурством.
– Нет настолько доверенных слуг? – чуть усмехнулся Корсаков.
– Смерть Николая Александровича ничего не изменила, – холодно ответил Федор. – Я по-прежнему отвечаю за жизнь и здоровье Коростылевых. И уж точно не собираюсь перекладывать эту ответственность на других.
* * *
Камердинер сразу же отправился организовывать пост и искать Постольского. Корсаков же после обхода предыдущим вечером уже неплохо ориентировался в усадьбе, а потому сам зашагал в кабинет Николая Александровича. По дороге, однако, его внимание привлекла неплотно затворенная дверь, а точнее – девичий голос, из нее доносящийся. Владимир остановился и на цыпочках, стараясь не выдать своего присутствия, приник к стене, вслушиваясь в слова говорящей.
– Вы, звери лютые, выходите. Вы, гады, выбегайте. Вы, недобрые люди, сгиньте. Во моей земле зверям не живать, гадам не бывать, недобрым людям не хаживать. Как могучи травы зельные, так бы могучей того был мой заговор под молоду, под исход, под перекрой, по восход и по закат солнца, под звезды ясные и темные. Мое крепкое слово да будет всему превозмог.
На этом моменте Корсаков понял, что стоит обозначить свое присутствие. Вспомнились слова Павла, рекомендовавшего слегка умерить приставшие, будто вторая натура, высокомерие и ерничество. Владимир мог бы последовать совету поручика, но вместо этого лениво прислонился к дверному косяку, нацепил неприятную ухмылку и легонько толкнул дверь, давая ей тихо скрипнуть. Стоявшая на коленях у узенькой кровати Софья ойкнула и обернулась.
– Примечательный заговор, давненько его не слышал, – произнес Корсаков.
– Это не то… – начала было служанка, но Владимир оборвал ее:
– Не то, что я подумал? Э нет, не нужно пытаться меня обманывать!
Корсаков счел, что Софья достаточно напугана, чтобы не запираться при расспросах, а потому расслабился и уже без усмешки продолжил:
– К счастью для нас обоих, я знаю этот заговор и для чего он нужен. Защита близких, не так ли?
Служанка молча, но энергично закивала.
– Позволь вопрос: а откуда ты его знаешь?
