Вторая книга была современной, в твердой матовой обложке темно-синего цвета. Название гласило: «Обряды перехода в островном фольклоре». Ее страницы были густо испещрены сносками и академическими комментариями. Главы назывались «Обряд неприкаянной души», «Как связать ветер» и «Плата за молчание моря».
Я открыла книгу на той странице, где корешок сам просил себя разогнуть. Страницы расступились на главе «Как связать ветер». На полях, рядом с описанием обряда, чья-то рука вывела карандашом всего одно слово: «Почему?»
Я перелистнула несколько страниц назад, к разделу «Плата за молчание моря». Мой взгляд упал на выделенную курсивом строку:
«За полные сети и спокойные воды море взимает плату».
Третья книга оказалась самой неожиданной. Тонкая, в мягком переплете, напечатанная на плохой бумаге в кустарной типографии. Ее название вызвало дрожь в коленях: «Шепот Скалы: Забытые истории острова Сторн». На обложке была литография Черного Тиса. Листая книгу, я наткнулась на знакомые названия и фамилии. В моих руках был путеводитель по демонам Сторна.
Зачем эти книги Мэйв? Она всегда была практичной и рациональной. Учила детей литературе и грамматике, а не сказкам о троллях и морских чудовищах. Эти книги никак не вязались с ее интересами и профессией. Значит, Мэйв искала не сказку, не суеверие, а схему. Паттерн. Исторический прецедент того, что произошло или должно было произойти.
Я отложила книги в сторону. Подойдя к окну, раздвинула занавески. Ночь была черной и беззвездной. Дождь уже прекратился, сменившись колючей моросью.
По улице медленно проползла полицейская машина и остановилась напротив дома. До меня долетел шипящий звук рации. В салоне, подсвеченный тусклым светом приборной панели, сидел Джек Коннелли. Его взгляд был устремлен на мои окна. Я инстинктивно отшатнулась от окна и прижалась спиной к стене. Сердце бешено колотилось.
Автомобиль постоял минуту, другую, потом горящие фары дрогнули. Он, не спеша, тронулся с места и растворился в ночи.
Я потушила свет и поднялась в свою комнату. Быстро разделась и залезла под одеяло, сжимая в руке черный камень.
«Два, пять, один, ноль, девять, четыре, К, М»
Что это? Код?
На острове все было помечено цифрами. Рыболовные участки в заливе, складские боксы в порту и торфяные болота. Но эти инициалы… К.М. – Каллум МакГроу. Слишком очевидно и слишком просто. А что, если это не он? Что, если это кто-то другой?
Глаза мои слипались, тело изнемогало от усталости, но мозг не сдавался. Постепенно реальность начала расплываться, границы между явью и сном растворились.
Тишина. Густая, звенящая.
На глазах – шерстяная повязка. Чье-то тяжелое, частое дыхание рядом. В горле стоит комок ледяного страха, который нельзя вытолкнуть криком. Запрещено.
Потом – далекий, яростный рев. Нет, не гудок парома. Это рев огромной массы воды, бьющей о камень. И в этом реве, сквозь завесу из шума и ветра, проступил навязчивый шепот, отбивающий четкий, леденящий душу ритм: «два-пять-один-ноль-девять-четыре… два-пять-один-ноль-девять-четыре…»
Перед мысленным взором, в брызгах воды, возник силуэт. Высокий мужчина поднял над собой веревку и затянул петлю. Она полыхала в темноте ослепительно-белым шрамом.
И тут, над ухом, прозвучал тот же шепот, холодный и безжалостно-четкий:
– Двадцать пятое октября. Девяносто четвертый год.
И холод.
Смертельный холод, который шел от мокрых камней сквозь тонкие подошвы ботинок и добирался до самого сердца.
Я дернулась, пытаясь вырваться из плена кошмарного видения. Слезы текли по лицу и растворялись в подушке. Я провалилась в черную яму забытья, сжимая в ладони холодный гладкий камень.
Глава 7. Двадцать пятое октября
Дата – это не цифры. Это дверь.
Пробуждение пришло не со звуком, а с тишиной – такой густой, что она сдавила мне горло. Сквозь ком подступившего ужаса и остатки сна пробивался тот самый шепот. Четкий, без эмоций, как запись на диктофоне, которую невозможно остановить.
– Двадцать пятое октября. Девяносто четвертый год.
Сердце рухнуло, оставляя в груди ледяную пустоту. Теперь было ясно, что это не просто набор цифр. Это дата. Конкретная, неумолимая дата. Двадцать пятое октября. Девяносто четвертый. Мне было одиннадцать.
Поднявшись с кровати, я почувствовала, как в висках застучало. Взгляд упал на руку, на часики Мэйв. Серебряный циферблат молчал, стрелки застыли на двух часах навсегда утраченного дня.
Для меня это был не просто аксессуар, а напоминание. Обет. Сестра лежит в холодной земле, а ее убийца дышит тем же воздухом, что и я. Ходит по этому острову.
И это значило лишь одно: пришло время войти в комнату Мэйв. В ту самую дверь, которую я обходила стороной, как могильную плиту с первого дня приезда.
Дверь отворилась беззвучно, впустив в мои легкие спертый воздух, пахнущий пылью и запахом духов. Спальня сестры была капсулой, запечатанной в день ее смерти. В ней все говорило о порядке, доведенном до автоматизма. Покрывало туго застелено, без единой складки. Взбитая подушка лежала ровно по центру. На прикроватной тумбочке – книга, футляр для очков и флакон со снотворным.
Я методично выдвигала ящики комода, ворошила белье, проверила сумочку и карманы одежды в шкафу. Ничего. Взгляд зацепился за розетку у кровати. Зарядный провод тянулся из нее в пустоту. Торчал из розетки бесполезно и обреченно, подтверждая лишь то, что телефона в комнате не было.
Но именно в этот момент я заметила явное несоответствие вымученному, аскетичному порядку в комнате сестры. Штора. Она была сдвинута вбок небрежным движением, словно ее отдернули в спешке и не потрудились поправить.
На подоконнике, в сером утреннем свете, лежал бинокль. Я взяла его и осмотрела. Бинокль был новым, без единой потертости или царапины. На стене, за шторой, заметила крючок. По характерному следу на обоях было понятно, что бинокль висел именно здесь.
Мэйв не повесила бинокль на законное место, а в спешке бросила его. Последнее движение последнего дня. Или последней ночи.
Щелкнула оконная щеколда, и створка распахнулась, впустив в комнату свежий порыв ветра. Я взяла бинокль и приложила к глазам. Холодный металл, казалось, еще хранил отпечаток пальцев сестры.
Пейзаж за стеклом не зацепил моего взгляда: далекая ферма, безликое торфяное болото, белые овцы. Достойным внимания оказался лишь Черный Тис и скала, на которой он рос. Огромная глыба черного камня, грубо выпиравшая из земли. С одной стороны – почти отвесный обрыв, где серые волны с рокотом разбивались о валуны. С другой – довольно крутой склон, поросший низкорослыми кустами и вереском.
Черный Тис стоял на самой вершине, вцепившись в камень могучими корнями, похожими на окаменевшие мускулы. По словам стариков, ему было больше пяти веков. Об этом дереве говорили: «Оно здесь было до нас, и будет после нас».
Я смотрела на Черный Тис, на скалу, на низкие облака, идущие с Атлантики. И в моей голове складывалась четкая картинка последней ночи Мэйв. Перед смертью она увидела нечто такое, что заставило ее бросить бинокль на подоконник и выбежать из дома.
Что же она увидела?
От этих мыслей мне стало не по себе и захотелось закрыть окно. Но взгляд опустился ниже и наткнулся на фигуру во дворе. На мгновение сердце замерло, а потом рванулось в бешеной пляске. Это был Эйдан. Он стоял неподвижно, сунув руки в карманы, и смотрел прямо на меня.
Я резко отступила от окна и дрожащими руками натянула на себя свитер и джинсы. Потом сбежала вниз по лестнице, открывать ему дверь. Тревога сдавила грудь, не давая сделать свободный вдох. В том, что предстоит выяснение отношений, сомнений не было. Эйдан был не из тех людей, кто приходит без цели.
Дверь открылась, и он вошел в прихожую, впустив с собой запах моря и ветра. На мгновение его тело качнулось, и руки инстинктивно поднялись для объятия – мышечная память, сильнее разума. Но он тут же спохватился, отдернул их, сжав в кулаки. Потом отступил на шаг, поставив между нами невидимую стену.
Я пригласила его в гостиную, и мы сели друг напротив друга, как на допросе. Повисло тяжелое молчание, которое пришлось прорывать словами.
Я начала первой.
– Кажется, портится погода.
– К вечеру обещают шторм, – ответил Эйдан.
– Твоя лодка в эллинге?
– Да.
Его пальцы теребили складку на колене, выдавая нервное напряжение. Дыхание было сбивчивым, кожа на скулах покрылась легким румянцем.
Наконец, он не выдержал.
– Почему ты бросила меня? – голос Эйдана был тихим и хриплым. – Что я сделал не так?
Пришлось отвести взгляд. Смотреть на него в этот момент было невыносимо.
– Ты ни в чем не виноват. Во всем виновата я.
– Это не объяснение, Финна.
– Я не могла остаться.
– Почему!? – он вдруг перешел на крик, и мне потребовалось все мое мужество, чтобы соврать.
– Тебе была нужна жена, которая ждала бы тебя с моря и растила детей. А я здесь задыхалась. Каждый камень напоминал мне, что я в ловушке. И ты был частью этой ловушки. Я хотела учиться, жить в другом мире.
– Но мы же это обсуждали! – голос его сорвался. – Я мог уехать с тобой. Мы могли попробовать!
Он смотрел на меня, ждал ответа, а я видела не его, а того семнадцатилетнего парня из прошлого. Когда он держал мои руки и говорил, что мы уедем в Глазго, что он устроится на верфь Клайда[7 - Река.]. Его руки были теплыми и надежными. Я верила, что все так и будет. Как же я тогда ошиблась…
– Тянуть тебя на материк? На Клайде не было никаких верфей. Только ржавые доки. Ты бы умер без моря, Эйдан. А я бы здесь умерла. Это был тупик.
– Я умер без тебя, – горько заметил Эйдан и сжал мою руку.
– Не надо, – я осторожно высвободила пальцы.
Его плечи ссутулились. В глазах клокотали боль и непонимание.
– Мы так бессмысленно потратили свои жизни! Упустили все шансы на счастье. По глупости, по упрямству!
– Теперь уже ничего не вернуть, – проговорила я глухо. – Прошлое не изменить.
Он посмотрел на меня с такой тоской, что у меня сжалось сердце.
– Я до сих пор люблю тебя, Финна. Все эти годы любил. Никто не смог заменить тебя. Просто никто.
Глоток воздуха. Сказать то же самое? Признаться, что его запах, его голос, его боль отзываются во мне тем же огнем? Но что мне мешало? Глухая стена страха, вины и убежденности в том, что счастье не для меня.
– Нельзя ворошить прошлое, Эйдан. Слишком поздно.
И тут я резко сменила тему, увела разговор в то единственное русло, которое сейчас имело значение.
Мой голос сделался тверже и отстраненнее.
– Мэйв убили. Я в этом уверена. Ей помогли упасть со скалы.
Он смотрел на меня, и в его глазах читалась не столько недоумение, сколько тревога.
– Будь осторожна, Финна. Сторн – закрытый мир. Герметичный. И ты здесь уже чужая. Островитяне не любят, когда ворошат их тайны.
– Это я знаю.
– Могу я чем-то тебе помочь?
– Я сама. Мне не нужна помощь.
Его лицо окаменело. Кожа побледнела, губы сжались. Он откинулся на спинку стула, создавая максимальную дистанцию между нами. В его позе читалась подавленность. Он явно ожидал другого исхода.
Эйдан поднялся и, не сказав ни слова, вышел из комнаты. Я услышала, как за ним захлопнулась входная дверь.
Соскользнув на пол, я села на корточки, перед холодным зевом камина. Взяла в руки спички и замерла, глядя пустыми глазами в пепельно-черную глубину.
Иногда прошлое возвращается само. Словно открываешь старую книгу с золоченым обрезом, и тебя уносит в далекие дали. В тот день, когда появился он.
Флэшбэк № 1.
Сторн. Август. 1997
В средней школе Сторна было пятьдесят восемь учеников. В нашем классе – двенадцать. Три ряда одиночных парт с откидными крышками, исчерченными надписями и рисунками.
Мой взгляд упирался в стену с грубой, галечной штукатуркой. В тишине класса звучал негромкий голос миссис Элинор МакКрэй. Она читала вслух отрывок из Шекспира:
– «Любовь бежит от тех, кто гонится за нею, а тем, кто прочь бежит, кидается на шею».
Дверь в класс открылась. На пороге стоял директор Кинкейд. Рядом с ним – высокий, светловолосый парень, которого никто раньше не видел.
Оба вошли в класс.
– Прерву на минутку, миссис МакКрэй, – сказал мистер Кинклейд и обратился к ученикам. – Знакомьтесь, дети. Это – Эйдан Маклеод. Он приехал на остров с материка и теперь будет учиться в вашем классе.
Эйдан сел позади меня. Я не видела его, но чувствовала всем своим телом – спиной, затылком и кожей. Уроки длились целую вечность. И когда эта вечность закончилась, он ждал меня у ворот школы.
– Провожу?
Я кивнула.
