– В последнее время его часто видели с Мэйв, – сказала я, не сводя с нее глаз, фиксируя микродвижения. – Миссис МакКрэй рассказала.
И тут я увидела это – едва заметное изменение в лице Катрионы. Она отвела взгляд, и ее губы сжались.
Она перестала смотреть мне в глаза. Непроизвольная реакция на стресс. Значит, мои слова не стали для нее неожиданностью, и попали в цель. Она это знала и молчала. Почему? Негласные правила острова, где не выносят сор из избы? Или нечто большее?
– Говори, Катриона, – потребовала я, и мой голос прозвучал тверже обычного.
Она заерзала на диване и потупила взгляд.
– Я… я не знаю, что это значит. И не берусь никого осуждать… Может, она его просто пожалела…
– Хватит! – резко сказала я. Усталость и напряжение прорвались наружу. – Не надо этих островных экивоков[6]! Рассказывай все, что знаешь!
Катриона подняла на меня взгляд. В ее глазах читалась внутренняя борьба. Наконец, она вздохнула, словно решившись на отчаянный шаг.
– Да, я видела их вместе. И не раз. Он… Каллум бывал в этом доме, Финна. Приходил к Мэйв поздно вечером.
От этих слов у меня похолодело внутри. Бывал в этом доме. В нашем доме.
– Ах вот как…
– Господи, – прошептала Катриона, сжимая пальцы. – Как она могла! Пускать в дом такого человека.
– Они были близки? – спросила я, заставляя себя говорить спокойно, хотя каждый нерв внутри меня был натянут как струна готовая лопнуть.
– Этого я не знаю! Клянусь! – она всплеснула руками. – Видела, как он заходил и выходил. Но что было между ними за закрытой дверью, не знаю.
– Мэйв ничего тебе о нем не рассказывала?
Катриона покачала головой, и в этом движении читалось искреннее сожаление.
– Мы не были с ней подругами, Финна. Когда ты уехала, Мэйв замкнулась в себе. Мы здоровались, перекидывались парой слов о погоде или школе, но… откровенничать? Нет.
Она умолкла. В тишине комнаты было слышно потрескивание торфа в камине и завывание ветра за окном.
– Это все? – переспросила я, чувствуя, что голос срывается на шепот.
Катриона посмотрела на меня с таким состраданием, что мне стало стыдно.
– Это все. Прости.
Но я-то знала, что это только начало. У меня в кармане лежал камень с надписью, а в баре «Волнолом» сидел напуганный до смерти человек, знавший больше других о моей сестре. И теперь мне предстояло сложить эту мрачную мозаику воедино.
Катриона вздохнула, и в ее взгляде мелькнула та самая ухмылка, которая появляется у тех, кому известны чужие секреты.
– Ты знаешь, я работаю на почте, – проговорила она, словно это все объясняло. – Почта на Сторне – не просто пункт, где выдают посылки и пенсии. Это место, куда слетаются все сплетни и слухи. Особенно зимой, когда закончилась сезонная работа в порту и на рыбозаводе. Свободного времени много, и любая новость за день облетает весь остров.
– Так было всегда, – заметила я.
– Вот, к примеру, миссис Шинн. – Оживленно продолжила Катриона. – Каждую неделю получает посылки с материка – трактаты «Свидетелей Иеговы». А ее непутевый сынок Рори мотается на пароме на материк. Вроде по делу. На самом деле тратит мамашины денежки в тамошних пабах.
Она помолчала, глядя в огонь.
– Рыжая Иви, жена Джека Коннелли выписывает кучу модных журналов, а сама ходит в одном и том же пальто десять лет. Живут с Джеком скромно, на зарплату сержанта. На ферме ее отца. По ней видно – мечтает о лучшей жизни.
Катриона замолчала, потом подняла на меня хитрый, испытующий взгляд.
– А твой Эйдан… Неужели тебе не интересно, как он живет?
Сердце пропустило удар.
Эйдан. Кровь прилила к щекам.
– Как?
– Один, – коротко бросила Катриона и замолчала, смакуя паузу. – Дважды был женат. На Элспет из клана Маклаудов. Но та умерла, бедняжка, от перитонита. Потом привез жену с материка, блондиночку из Глазго. С полгода поработала у нас парикмахершей. Потом сбежала, прихватив с собой его сбережения.
– Надо же… – заметила я, не зная, как реагировать.
– С тех пор он живет в доме деда у маяка. Рыбачит и помогает присматривать за маяком, чтобы старик Малькольм не потерял работу.
В голове неожиданно щелкнуло.
«Твоя сестренка заглядывалась на того, кто живет на маяке.»
Слова рыбака в «Волноломе» пронзили уколом ревности, таким острым и неуместной, что мне стало стыдно. Потупив взгляд, я сделала вид, что поправляю складку на юбке.
– Эйдан всегда был добр к старику
– А здорово ты тогда его шибанула! – выдала Катриона. – Уехала, как сбежала. Он чуть с ума не сошел. Месяцами один в море пропадал. К слову сказать, многие девушки не возражали его утешить, но он и смотреть ни на кого не хотел.
Мне стало душно. Комната наполнилась призраками прошлого. Внезапно я вспомнила запах Эйдана – запах его любви. То, как он обнимал меня и говорил, глядя прямо в душу: «Мы с тобой как скала и море, Финна. Мы созданы друг для друга, даже когда ссоримся».
А я уехала. Сбежала от этих глаз, от этой правды, от любви, которая казалась такой же неукротимой и вечной, как сам остров Сторн. И теперь эта правда жгла меня изнутри. Но самым горьким было то, что даже сейчас, спустя много лет, я знала – ни один мужчина в мире не пахнет так как Эйдан.
– Хватит, Катриона! – я сунула руку в карман и вытащила камень. – Взгляни на это.
Она с любопытством повертела его в руках, провела пальцем по царапинам.
– И что это?
– Нашла среди вещей Мэйв. Сама не понимаю, что это значит.
– Похоже на номер лота. – Ее глаза загорелись азартом. – На портовом аукционе так помечают улов, который выставляют на продажу. Или… – Она прищурилась. – Раньше такие цифры писали на блоках торфа. Чтобы знать, с какого они участка. Да ты и сама это знаешь. А вообще-то, странная штука.
Катриона положила камень на стол. Ее взгляд скользнул по нему и тут же отпрыгнул в сторону.
Боится, – беззвучно констатировал внутренний голос.
– Спасибо, что зашла, но я едва стою на ногах. – Мой голос прозвучал устало и хрипло. Я отвела взгляд вниз и непроизвольно сглотнула. Ложь во благо оставила во рту неприятный металлический привкус.
Она взглянула на меня с пониманием, кивнула и поднялась.
– Конечно, конечно, тебе надо отдохнуть. – Катриона натянула пальто и направилась к выходу. На пороге обернулась. – Финна… Будь осторожна, ладно?
Дверь закрылась. Мой взгляд упал на веревочный коврик у двери. На нем стояла та самая посылка, которую позавчера принесла Катриона.
Я подняла коробку. Она оказалась неожиданно тяжелой. На размокшем картоне был адрес отправителя:
«Абердин. Абердинский букинистический магазин «Морской кабинет»».
На кухне, вооружившись ножом, я вскрыла скотч. Внутри, переложенные смятой бумагой, лежали книги. Я вытащила первую – тяжелый фолиант в потертом дерматиновом переплете цвета запекшейся крови. Золотое тиснение на корешке полностью стерлось, на обложке я с трудом разобрала название: «Сказания Каменного Берега: Предания Шетландских островов». Иллюстрации на пожелтевшей бумаге были выполнены в технике гравюры – мрачные изображения утопленников и силуэты тварей в тумане.
Вторая книга была современной, в твердой матовой обложке темно-синего цвета. Название гласило: «Обряды перехода в островном фольклоре». Ее страницы были густо испещрены сносками и академическими комментариями. Главы назывались «Обряд неприкаянной души», «Как связать ветер» и «Плата за молчание моря».
Я открыла книгу на той странице, где корешок сам просил себя разогнуть. Страницы расступились на главе «Как связать ветер». На полях, рядом с описанием обряда, чья-то рука вывела карандашом всего одно слово: «Почему?»
Я перелистнула несколько страниц назад, к разделу «Плата за молчание моря». Мой взгляд упал на выделенную курсивом строку:
«За полные сети и спокойные воды море взимает плату».
Третья книга оказалась самой неожиданной. Тонкая, в мягком переплете, напечатанная на плохой бумаге в кустарной типографии. Ее название вызвало дрожь в коленях: «Шепот Скалы: Забытые истории острова Сторн». На обложке была литография Черного Тиса. Листая книгу, я наткнулась на знакомые названия и фамилии. В моих руках был путеводитель по демонам Сторна.
Зачем эти книги Мэйв? Она всегда была практичной и рациональной. Учила детей литературе и грамматике, а не сказкам о троллях и морских чудовищах. Эти книги никак не вязались с ее интересами и профессией. Значит, Мэйв искала не сказку, не суеверие, а схему. Паттерн. Исторический прецедент того, что произошло или должно было произойти.
Я отложила книги в сторону. Подойдя к окну, раздвинула занавески. Ночь была черной и беззвездной. Дождь уже прекратился, сменившись колючей моросью.
По улице медленно проползла полицейская машина и остановилась напротив дома. До меня долетел шипящий звук рации. В салоне, подсвеченный тусклым светом приборной панели, сидел Джек Коннелли. Его взгляд был устремлен на мои окна. Я инстинктивно отшатнулась от окна и прижалась спиной к стене. Сердце бешено колотилось.
Автомобиль постоял минуту, другую, потом горящие фары дрогнули. Он, не спеша, тронулся с места и растворился в ночи.
Я потушила свет и поднялась в свою комнату. Быстро разделась и залезла под одеяло, сжимая в руке черный камень.
«Два, пять, один, ноль, девять, четыре, К, М»
Что это? Код?
На острове все было помечено цифрами. Рыболовные участки в заливе, складские боксы в порту и торфяные болота. Но эти инициалы… К.М. – Каллум МакГроу. Слишком очевидно и слишком просто. А что, если это не он? Что, если это кто-то другой?
Глаза мои слипались, тело изнемогало от усталости, но мозг не сдавался. Постепенно реальность начала расплываться, границы между явью и сном растворились.
Тишина. Густая, звенящая.
На глазах – шерстяная повязка. Чье-то тяжелое, частое дыхание рядом. В горле стоит комок ледяного страха, который нельзя вытолкнуть криком. Запрещено.
Потом – далекий, яростный рев. Нет, не гудок парома. Это рев огромной массы воды, бьющей о камень. И в этом реве, сквозь завесу из шума и ветра, проступил навязчивый шепот, отбивающий четкий, леденящий душу ритм: «два-пять-один-ноль-девять-четыре… два-пять-один-ноль-девять-четыре…»
Перед мысленным взором, в брызгах воды, возник силуэт. Высокий мужчина поднял над собой веревку и затянул петлю. Она полыхала в темноте ослепительно-белым шрамом.
И тут, над ухом, прозвучал тот же шепот, холодный и безжалостно-четкий:
– Двадцать пятое октября. Девяносто четвертый год.
И холод.
Смертельный холод, который шел от мокрых камней сквозь тонкие подошвы ботинок и добирался до самого сердца.
Я дернулась, пытаясь вырваться из плена кошмарного видения. Слезы текли по лицу и растворялись в подушке. Я провалилась в черную яму забытья, сжимая в ладони холодный гладкий камень.
Глава 7. Двадцать пятое октября
Дата – это не цифры. Это дверь.
Пробуждение пришло не со звуком, а с тишиной – такой густой, что она сдавила мне горло. Сквозь ком подступившего ужаса и остатки сна пробивался тот самый шепот. Четкий, без эмоций, как запись на диктофоне, которую невозможно остановить.
– Двадцать пятое октября. Девяносто четвертый год.
Сердце рухнуло, оставляя в груди ледяную пустоту. Теперь было ясно, что это не просто набор цифр. Это дата. Конкретная, неумолимая дата. Двадцать пятое октября. Девяносто четвертый. Мне было одиннадцать.
Поднявшись с кровати, я почувствовала, как в висках застучало. Взгляд упал на руку, на часики Мэйв. Серебряный циферблат молчал, стрелки застыли на двух часах навсегда утраченного дня.
Для меня это был не просто аксессуар, а напоминание. Обет. Сестра лежит в холодной земле, а ее убийца дышит тем же воздухом, что и я. Ходит по этому острову.
И это значило лишь одно: пришло время войти в комнату Мэйв. В ту самую дверь, которую я обходила стороной, как могильную плиту с первого дня приезда.
Дверь отворилась беззвучно, впустив в мои легкие спертый воздух, пахнущий пылью и запахом духов. Спальня сестры была капсулой, запечатанной в день ее смерти. В ней все говорило о порядке, доведенном до автоматизма. Покрывало туго застелено, без единой складки. Взбитая подушка лежала ровно по центру. На прикроватной тумбочке – книга, футляр для очков и флакон со снотворным.
Я методично выдвигала ящики комода, ворошила белье, проверила сумочку и карманы одежды в шкафу. Ничего. Взгляд зацепился за розетку у кровати. Зарядный провод тянулся из нее в пустоту. Торчал из розетки бесполезно и обреченно, подтверждая лишь то, что телефона в комнате не было.
Но именно в этот момент я заметила явное несоответствие вымученному, аскетичному порядку в комнате сестры. Штора. Она была сдвинута вбок небрежным движением, словно ее отдернули в спешке и не потрудились поправить.
На подоконнике, в сером утреннем свете, лежал бинокль. Я взяла его и осмотрела. Бинокль был новым, без единой потертости или царапины. На стене, за шторой, заметила крючок. По характерному следу на обоях было понятно, что бинокль висел именно здесь.
Мэйв не повесила бинокль на законное место, а в спешке бросила его. Последнее движение последнего дня. Или последней ночи.
Щелкнула оконная щеколда, и створка распахнулась, впустив в комнату свежий порыв ветра. Я взяла бинокль и приложила к глазам. Холодный металл, казалось, еще хранил отпечаток пальцев сестры.
Пейзаж за стеклом не зацепил моего взгляда: далекая ферма, безликое торфяное болото, белые овцы. Достойным внимания оказался лишь Черный Тис и скала, на которой он рос. Огромная глыба черного камня, грубо выпиравшая из земли. С одной стороны – почти отвесный обрыв, где серые волны с рокотом разбивались о валуны. С другой – довольно крутой склон, поросший низкорослыми кустами и вереском.
Черный Тис стоял на самой вершине, вцепившись в камень могучими корнями, похожими на окаменевшие мускулы. По словам стариков, ему было больше пяти веков. Об этом дереве говорили: «Оно здесь было до нас, и будет после нас».
Я смотрела на Черный Тис, на скалу, на низкие облака, идущие с Атлантики. И в моей голове складывалась четкая картинка последней ночи Мэйв. Перед смертью она увидела нечто такое, что заставило ее бросить бинокль на подоконник и выбежать из дома.
Что же она увидела?
От этих мыслей мне стало не по себе и захотелось закрыть окно. Но взгляд опустился ниже и наткнулся на фигуру во дворе. На мгновение сердце замерло, а потом рванулось в бешеной пляске. Это был Эйдан. Он стоял неподвижно, сунув руки в карманы, и смотрел прямо на меня.
Я резко отступила от окна и дрожащими руками натянула на себя свитер и джинсы. Потом сбежала вниз по лестнице, открывать ему дверь. Тревога сдавила грудь, не давая сделать свободный вдох. В том, что предстоит выяснение отношений, сомнений не было. Эйдан был не из тех людей, кто приходит без цели.
