– А что у нас с голосом? Ты что, плакала? – у мамы тон бывалого следователя. Нет, ну как она это делает?
– Не-е-ет, просто Кеша чудит. Мне опять предъявили за его непристойное поведение, – отшучиваюсь я.
– Не кот, а простигосподи, – цокает маман.
– Не гоже, ваше сиятельство, так о внуке, – призываю к совести этой святой женщины.
– Кстати, о птичках… – резко меняет тему мама.
– О нет, не начинай, пожалуйста.
– Я и не собиралась. Я хотела напомнить, что в воскресенье у нас бошук-той – «праздник колыбели» и национальный обряд уйгуров. Сыну Амины 40 дней. Не забудь.
– Опять? Блин, мать, я скоро разорюсь на этих тоях. Это же стабильно опять десятку нести.
– Не ной! Вот замуж будешь выходить или родишь, тебе родня по двадцатке принесет. И гулять будут три дня от радости.
– Даже если эту двадцатку умножить на количество нашей родни, моя свадьба не окупиться, – фыркаю я. – Ты только поэтому звонишь или еще что-то? – по голосу ведь чувствую, что недоговаривает.
– Да, еще, – делает многозначительную паузу, а по спине пробегает холодок.
– Что-то с папой? – со страхом спрашиваю.
– Не-е-ет. Что с ним станется? Он живее всех живых, – мама сначала смеется, а потом голос звучит ниже. – Сонь, я видела твоего отца.
Молчу. Сжимаю в кулаке чайную ложку и кусаю губы.
– Ты здесь? – зовет мама. – Соня?
– Да, – отвечаю сипло. – И где ты его видела?
– На ярмарке. Мы с папой ездили туда за мясом. Столкнулись случайно. Узнал меня сразу. Первый даже подошел.
– М-м-м, – тяну еле слышно.
– Про тебя спрашивал.
– Ох, мам! – протестую я. – Вы не виделись почти сорок лет, и тут он вдруг вспомнил: «А-а-а, у меня же, кажется, дочь есть от этой женщины!».
– Софа, ну что ты так реагируешь ?
– А как мне реагировать на человека, который тебя беременную бросил и развелся? М? Не поздно он спрашивает про меня? Может, еще двадцать лет подождет, пока я на пенсию не выйду?
– Так, понятно, – обреченно вздыхает мама, – ты не готова к разговору.
Соплю в трубку, пытаясь унять гнев и горечь. Не знаю, что меня больше разозлило: то, что мама спокойно говорит о человеке, который ее предал в самый важный момент, или что он спрашивал про дочь, которую не захотел признавать?
– Не готова. И не буду, – веду себя сейчас, наверное, как капризный ребенок, но биологический отец – больная тема для меня.
– Хорошо. Не злись, а то морщины раньше времени появятся, – мама переводит все в шутку. – Ложись пораньше и не пускай кота в кровать.
– А кого мне еще туда пускать, если не кота?
Прощаюсь с мамулечкой и погружаюсь в болезненные детские воспоминания. Нет-нет, у меня было счастливое детство: мама, бабушка Алла, дедушка Ваня. Мы жили вчетвером в этой самой квартире в «Золотом квадрате» – центре Алматы. Я купалась в маминой любви и ласке, а баба с дедом меня всячески баловали. Алла Федоровна преподавала музыку в консерватории, дед Иван Васильевич работал фотографом в газете «Казахстанская правда». Типичная интеллигентная семья. Но в детском саду, из которого меня забирал обычно дедуля, я стала замечать, что за другими детьми приходят мужчины помоложе и ребята называют их папами. Когда я спросила об этом маму, она почему-то заплакала и ответила, что мой папа на небе. Фотографий в то время и так было с гулькин нос, поэтому я никогда не задавалась вопросом, как он выглядел. Мне было тогда всего четыре.
Моя мама – Наташа – учительница русского языка и литературы. В 90-м она стала классным руководителем пятиклашек, и вот тут началось самое интересное. Были у нее там двойняшки: Равиль и Анвар. Один – серьезный, усидчивый, другой – хулиган хулиганом. Она пару раз вызывала родителей в школу, но приходили тети. А когда Анвар выбил окно в кабинете математики, мама не выдержала и сама позвонила его отцу. Он прибежал на следующий день в школу и… влюбился в маму с первого взгляда. Оказывается, жена Дильшата Касымова умерла несколько лет назад от рака. Мужчина работал стоматологом, а с детьми помогали его сестры. Только он не сразу признался маме в своих чувствах, а после первого родительского собрания. Мама его ухаживания приняла, несмотря на то, что он был другой национальности. Ближе к Новому году Дильшат сказал, что хотел бы представиться семье. У бабушки 24 декабря как раз был день рождения, и мама его пригласила.
И вот праздничный стол накрыт, на часах уже восемь вечера, а дорогого гостя все нет и нет. Мама вся извелась, то и дело поглядывала в окно, перешептывалась с бабушкой. Наконец раздался звонок в дверь, которую пошел открывать дед. На пороге стоял взлохмаченный, избитый, замерзший мужик с выбитым зубом и запекшейся кровью на губе. В руках он сжимал несчастный, помятый букетик гвоздик. Дедушка Ваня посмотрел на него с ног до головы, повернул голову и крикнул через плечо:
– Аллочка, кавалер пришел. Ну, проходи. Иван Васильевич, – представился дед.
– Дильшат, – кивнул гость.
Мужчины пожали друг другу руки, а когда из зала выбежали женщины, дед развернулся и по дороге в комнату пробурчал что-то себе под нос.
Много лет спустя, когда дед уже был без ума от зятя, бабушка призналась, что пока Дильшат со мной знакомился, он зашел к бабе на кухню и шепнул ей на ухо:
– Господи, Аллочка! И где она только таких у*бищных находит?
Характер у меня все-таки дедовский.
На самом деле мой будущий папа мог просто до нас не дойти. По дороге на него напали воры и, пригрозив ножом, сняли импортное пальто и часы. Это были 90-е. Тогда даже в центре города тебя могли раздеть.
Мы с маминым ухажером быстро нашли общий язык, потому что он умел показывать фокусы и с удовольствием катал меня на спине, изображая лошадку. А когда они поженились, он меня удочерил. По сей день я так и осталась для него единственной дочкой, потому что позже мама родила ему еще одного сына.
Не вся уйгурская родня Дильшата приняла меня и маму с первого раза. Некоторые первое время смотрели косо, но потом оттаяли и подружились с Наташей. С 91 года я жила в полной семье, с родителями и новыми братьями. Родители отчима были хорошими, тихими пенсионерами и жили в большом частном доме на окраине Алматы. И я с большой любовью помню их уйгурский дворик, залитый солнечным светом, стену, увитую виноградной лозой, голубую деревянную летнюю кухню и большой сад, где цвели яблоня, груша, урюк и персики. В сезон они падали на сочную траву, и мы с братьями и сестрами собирали их для компота.
Я сразу сдружилась с двоюродной сестрой Эсмигюль – моей ровесницей. Вместе мы смотрели за тем, как летом бабушка Аджар, которую все внуки называли мома (уйг. – бабушка), пекла тандырные лепешки. Нам всегда доставалась первая, и я до сих помню вкус горячей хрустящей корочки. А дедушка Аруп, то есть бова (произносится часто бува – дедушка по-уйгурски), делал для нас деревянных куколок, и мы украшали их травой, цветами и пряжей. Но самым интересным и волшебным было засыпать в саду под звездами. Когда летние ночи были душные, дедушка стелил на траву большой ковер, а бабушка вытаскивала подушки и копяшки – толстые и теплые лоскутные одеяла, но не большие квадратные, а длинные и прямоугольные. Мы засыпали на них, считая звезды, а просыпались уже дома. И утром за столом во дворе бабушка кормила нас свежими хрустящими лепешками с настоящим маслом и чаем с молоком и солью – любимым напитком уйгуров, который называют аткян-чай. А дедушка срезал перочинным ножиком гроздья винограда и укладывал их на блюдо прямо на столе.
Несмотря на то, что мы с мамой переехали к папе в трешку, я часто гостила у своих родных бабушки и дедушки. Проснувшись однажды утром, я услышала приглушенные голоса, доносившиеся из кухни. Вкусно пахло горячими блинами, и я осторожно, на цыпочках подошла к двери. Любопытство меня и сгубило.
– Зря я сказала Наташе, что видела Сергея. Она в лице сразу поменялась, – сокрушалась баба.
– Хотела как лучше, – вздохнул дед.
– Да куда уж! Глаза б мои его не видели. Сам ведь стоял, не знал, куда себя деть. В коляску вцепился, взгляд потупил. Я подошла, спросила: «Кто у тебя?» А он мне: «Дочка». Я только головой покачала и говорю: «А Софушке уже десять лет. Не хочешь на старшую дочь посмотреть?».
– Ох, Аллочка-Аллочка! – в щелочку увидела, как дедушка встал, открыл форточку и закурил. – Обидно! И за Наташу, и за Сонечку. Особенно за Сонечку. Мы ей всю жизнь говорили, что папа умер, а он еще нас всех переживет.
Я, как мышка, прошмыгнула в комнату, свернулась клубочком и заплакала, понимая, что меня обманули и мой папа жив. Просто я ему не нужна.
Тогда я никому ничего не сказала. Горькую правду я узнала где-то в двадцать два, после смерти дедушки. В первые годы жизни именно он заменил мне папу и до последних дней называл доченькой. И в самые темные времена, в мое тринадцатое лето, дедушка был со мной, как и другие мои близкие. Он был такой трогательный в своей заботе и любви, что после его скоропостижного ухода мое сердце еще очень долго ныло.
У меня, наконец, хватило сил и смелости прижать маму с бабушкой и потребовать рассказать правду. Всю, без утайки.
Оказалось, в двадцать один мама вышла за моего родного отца, с которым училась в педагогическом институте. Год они прожили на квартире, а потом красавец-мужчина помахал ей ручкой и ушел в закат, сказав, что полюбил другую, то есть мамину подругу. Мама очень страдала и только после развода поняла, что беременна. Она, конечно, рассказала об этом бывшему мужу, на что он ответил: «Мы уже не живем вместе, это не мой ребенок». Вот так мама со мной под сердцем вернулась в родительский дом, а через несколько месяцев в свидетельстве о рождении меня записали как Софью Ивановну Смирнову.
Вынырнув из воспоминаний, протираю ладонью влажную щеку. Дико злюсь на себя за то, что спустя столько лет меня колотит от одного упоминания об этом человеке. Будто мне других проблем мало! Вымещаю злость на посуде, которую с грохотом убираю в шкафчик. Хозяйка из меня так себе, но порядок я очень люблю. Кеша прибегает из другой комнаты и прыгает на стол.
– Мя-я-яу! – недовольно кричит он.
Сидит, склонив голову на бок. Ушами шевелит, хвостом виляет и смотрит на меня так снисходительно, как на умалишенную.
– Мя-я-яу! – ворчит, будто хочет сказать: «Чего раскудахталась, дура?».
– Ой, всё, Кеша, выйди вон, не доводи мать до греха! – острый нож в руке опасно сверкнул.
Бросив на прощание короткое «мяу» – мол, «чё, ПМС у тебя, что ли?», Иннокентий ретируется. Но тут как тут новая напасть – звонок в дверь. Кого еще нелегкая принесла в одиннадцать вечера?
Иду в прихожую, смотрю в глазок и замираю, забыв, как дышать, потому что в подъезде стоит злой и страшный серый волк по имени Лев.
Глава 9
– Что тебе надо? – спрашиваю Льва через дверь.
– Поговорить, – отвечает он уверенно. – Много вопросов накопилось.
– К кому? Ко мне? – усмехаюсь я. – Тебе не кажется, что ты не в том положении, чтобы задавать вопросы? И вообще, я уже собиралась ложиться спать. И я, – прикусываю до боли щеку, – не одна вообще-то.
Ну правда же, не одна. А Кеша Льва не знает, поэтому начнет шипеть, гадить, может, даже поцарапает. Он у меня жуткий собственник, хоть и самец-молодец.
Недолгую тишину нарушает громкий стук в дверь.
– Соня, открывай, или я тут такой шум подниму, что соседи выбегут.
– Это угроза? – огрызаюсь я.
–
Это предупреждение, – рычит Лев. – Поговорим, и я уйду.
Если Льву взбредет что-то в голову, он ведь так и сделает. А моя соседка по площадке – та самая Эльвира Вениаминовна – та еще ведьма. Чуть что не по нраву, сразу полицию вызывает. Весь подъезд уже против себя настроила.
Обреченно вздохнув, поворачиваю замок, открываю дверь и тут же натыкаюсь на взбешенный взгляд Левы. Быстро скольжу взором по еле заметным морщинам в уголках глаз, его тонким, как нить, губам (значит, злой), мощной шее и кадыку, широким плечами и вздымающейся груди. Столько лет прошло, а он всё так же хорош. А я всё так же его ненавижу.
– Ну? Чё надо?
Делает шаг навстречу, оказывается непозволительно близко, и я чуть задираю голову.
– Ты правда не одна? – подозрительно щурится.
– Правда. Я теперь живу не одна.
– Оператора все-таки домой привела? – цедит сквозь зубы.
– А если и так, то что? Какое тебе дело, кого я вожу домой? Ты же тоже не монах, как я вижу. Не рукоблудствуешь.
– Софья, – ноздри у зверя раздуваются от гнева.
– Что Софья? Или ты думал, я тебе восемь лет буду верность хранить? Так вот открою тебе тайну, Лев Николаевич. Ты не единственный мужчина на Земле.
Внезапно в спальне что-то громко падает. Слышны возня, шуршание и недовольный вопль питомца.
– Кто там у тебя? – Лев показывает рукой на дверь.
– Там Иннокентий, – спокойно отвечаю я.
– Какой еще Иннокентий? – переспрашивает на ходу, потому как уже летит в мою комнату. Помнит, оказывается, где у меня спальня.
– Смоктуновский, блин. Ты куда?
Но уже поздно! Лев открывает дверь, и мы вдвоем застываем, глядя на бедлам, который устроил Кеша. Хвостатый умудрился опрокинуть стул, цветочный горшок с подоконника и где-то раздобыл старый капюшон, отороченный мехом. Вот его-то он и дерет прямо на моей двуспальной кровати.
– Кеша, паразит! – первая прихожу в себя и ору на ребенка. – Фу!
Кот прекращает безобразничать, поднимает голову и впивается заинтересованными глазенками в пришельца, то есть в Льва.
– Ты завела кота? – чуть покосившись, спрашивает мужчина.
– А что, не видно?
И тут Иннокентий громким шипением показывает, кто в доме хозяин. В него точно дьявол вселился, потому что он никогда так не реагировал на мужчин в моей квартире. А бывали у меня только папа и братья. Но Лев ему явно не понравился, потому что Кеша продолжает рычать, обнажив острые клыки.
– Так, остынь уже, Отелло, – обращаюсь к коту и выталкиваю Льва за дверь.
– Неожиданно. Но камень с души упал, – мне показалось, или довольная ухмылка озарила его лицо?
– А чего ты радуешься? – вскидываю подбородок. – Мужиков у меня в квартире искать не надо. Я не твоя жена. Иди-ка к своей благоверной. А то она у тебя такая ревнивая.
Шагаю к входной двери, чтобы открыть ее и выпроводить непрошеного гостя, но он заявляет мне вслед:
– Я развелся.
Останавливаюсь как вкопанная. Не оборачиваясь и не дыша.
– Я это уже однажды слышала, – тихо произношу.
– На этот раз окончательно, – уверенно говорит Лева. – Официально.
Минуты безмолвия заполняют пустоту между нами. Он медленно приближается ко мне, и я чувствую, как между нами уже искрит. Но я не могу снова поддастся искушению и подпустить этого мужчину близко. Только не сейчас…
– Как давно? – острый ком режет горло изнутри, но я все равно спрашиваю через силу.
– Шесть лет назад.
Опускаю голову на грудь и тихо смеюсь.
