Страница 2 из 10
У Ляльки у моей уже три недели сердечко билось…
Не могла я… Остановить его не могла.
Замирала, сжав руки на животе, и рыдала…
Он выбрал учебу.
Помню, как целовал меня последний раз страстно. Так, что сердце замирало. Мое. Не дочкино. Поцеловал и ушел, выбрав карьеру…
Ох я и ревела…
Суток трое.
А потом у меня живот затянуло.
Предвыкидыш.
Я в гинекологию попала.
И так страшно стало.
Вот она, со мной. Во мне… У нее уже сердечко бьется, и вдруг…
Не-ет…
Пообещала себе, что сохраню ее во что бы то ни стало!
Перевелась на общую терапию, закончила семестр, потом взяла академ…
Думала, что мама поможет, но она твердо сказала: “Или аборт, или ты мне не дочь!”
Тогда я и поехала в эту деревушку…
Тут папина мама жила. Бабка мне вроде как родная. Но родители столько лет разведены, что я про отца и не знаю уже ничего. А с бабушкой вот, как ни странно, иногда виделись.
Приехала к ней с уже заметным пузом. Она лишь молча кивнула, да на другой день повела меня к нотариусу. Дом на меня отписала. По дарственной.
Когда Ляля родилась, она еще жива была. Даже помогала мне немного. Я уже поняла, что институт не вытяну, перевелась на фельдшера в медучилище, почти все позакрывала институтской зачеткой… И в этой же деревне работать и осталась. Бабушка даже в мой фельдшерский пункт разик приходила. Радовалась.
Умерла бабуля, когда Ляле два было.
Горевала я сильно, хотя она меня за руку держала и говорила, что я сильная, я со всем справлюсь, а она свою миссию выполнила…
С улыбкой умирала.
Похоронила я ее со всеми почестями, да так в этом доме и осталась. Уже пять лет моей Ляльке, и уже четвертый год я тут фельдшер.
Считай, своя. Деревенская.
Только вот этот тут что делает?
– Мам! – раздался громкий крик из старой кладовки, переделанной под ванную. – Мам, принеси полотенце!
Ах черт!
Вечно бросит в спальне.
Дом не маленький. Три комнаты. Моя, Лялькина да большая проходная. Называем ее столовой.
В общем, разбрасывать вещи есть где.
– Иду! – кричу дочери, раздраженно встаю.
Ну так и есть, вон полотенце, на стуле за кроватью.
Беру сразу еще ей и халат, и носки… Возвращаюсь в ванную. Укутываю свою белокурую радость.
Волосы длинные, волнистые. Красивая она вышла. Кто ко мне нормально относится, тот говорит, что вся в меня.
А кто ворчит за спиной, так только и говорят: “В кого это она такая красотка?”
Не обращаю внимания.
Броню я отрастила за это время такую, что на любую войну хватит.
Плевать я на всех хотела.
У меня есть дочь! У меня есть дом, работа. У нас все хорошо!
С этими мыслями я выношу ее из ванной, распаренную.
Трусь носом о ее щеки, смеюсь, шучу, чтобы она тоже смеялась.
От пара раскрасневшаяся, довольная моя Лялька…
Выхожу в большую комнату и вдруг слышу ошарашенное:
– А вы кто? А я это где?
Выглядываю из-за плеча дочери.
Ух ты! Проснулся! Быстро же он.
Молодой, крепкий организм.
– Привет, Луконин, – здороваюсь ехидно.
Он дергается, щурится, хмурится…
И словно молнией пораженный, произносит:
– Катя?
.
Глава 3
Катя
– Ой, мама! Дядька проснулся! – с совершенно счастливым видом естествоиспытателя кричит моя дочь.
Точнее, наша с ним дочь.
Хотя нет.
Только моя.
Он ей никто. И она ему…
Луконин морщится от ее звонкого голосочка, а Лялька настойчиво дергает ногами.
Дескать: “Пусти! Я за лупой сбегаю! И набором для опытов!”
– Ляля, к себе! – ставлю ее на пол.
– Ну, мам! – возмущенно и обиженно фыркает моя дочь.
– Нукать на лошадей у дед Севы будешь! Вперед! – подталкиваю ее в нужном направлении. – Разрешаю мультики!
Она, конечно, расстроилась, насупилась, но мультики моя дочь любит почти так же, как перья из хвоста Римкиного петуха выдергивать.
Так что…
Меньше через минуту мы услышали звонкую заставку. Чересчур звонкую, судя по Женькиному лицу.
– Так, теперь ты, – становлюсь перед диваном.
Меня потряхивает от его близости.
Это злость. Ненависть. Ничего другого. Да? Ну да! Да же!
Только вот не могу оторвать взгляда от его твердого подбородка, от его широких плеч…
Изменился.
Теперь это уже не мальчишка.
Чувствуется спортзал с личным тренером. Да и стрижка модная, дорогая…
Жмурюсь.
Безумно хочется коснуться этих висков и провести пальцами по скулам, как когда-то…
Что со мной?
Почему?
За что мне это?
Почему у меня дыхание сбивается, когда он рядом? Почему кончики пальцев жжет, а по спине идут мурашки?
Почему внутри все патокой стекает, оставляя и сладость, и боль?
Ну за что?
Нет!
Нет, нет и еще раз нет!
Больше я в это не вступлю!
Да. Красивый.
Но…
Не для меня. Мне это ясно дали понять. Сначала его родственники, а потом и он сам.
Не для меня.
Чтобы я не чувствовала к этому человеку – он не для меня.
Набираю воздуха в легкие:
– Какого черта ты делаешь на моем диване, да еще и в ботинках?
– Я? – ошарашенно произносит Женька. – На твоем? – и тут он смотрит на свои ноги так, словно удивлен их наличием. – В ботинках?
– Жень, хватит в дурочку играть, зачем приехал?
– Я! Да я… – он резко дергается, пытаясь встать. – О-ой…
Вот блин…
В нашей деревне мужики такие после Галкиного самогона.
Пару раз мне даже капельницы ставить приходилось…
– Что пил? – шагаю вперед, тянусь к его лбу, но…
