Аня Вьёри "Бывший. Согреть твое сердце"

Как на третьем курсе расстались, так и…

Любовь у нас была страстная…

Самая что ни на есть любовная.

Это сейчас я могу немного с иронией об этом говорить, а тогда…

А тогда умирала. Дышать без него отказывалась. Жить не могла, спать не могла.

Это была не химия. Это было просто наваждение. Я летала на крыльях от мысли, что встречусь с ним. Пела, думая о нем. Засыпала и просыпалась лишь для него.

Надо отдать ему должное, он мною тоже был поглощен.

Это даже стало сказываться на его учебе.

И, кажется, ему выволочку сделали за это неслабую…

Какая-то там история в его семье была. Та самая Танька, к которой он, как ему сейчас кажется, приехал, лишь грустно качала головой, глядя на меня.

Она тогда пришла и прямо сказала, что ему не дадут быть со мной. Богатая семья. Ему прочили большое будущее.

Но я ж тогда не обратила на это внимания! Я же была счастливая!

И однажды на каникулах даже не сразу поняла, что у меня задержка. Звонила своему любимому, да он трубку не брал.

Набралась наглости и пришла к нему домой.

Когда я захотела встретиться с виновником моей радости, то нарвалась опять все на ту же Татьяну. Она, отводя взгляд, сказала, что Женьки сейчас в Москве нет. А конкретно для меня больше и не будет. Его срочно отправили учиться за границу. Выбили квоту за счет государства для одаренных.

Его действительно выделяли на курсе. Блестящий. Неповторимый. Подающий надежды.

Уж не знаю, насколько эти надежды оправдались.

Танька сунула мне в руки письмо, написанное его рукой.

Точно знаю, что его. Обожала его почерк. Круглый, очень разборчивый. Шутила, что не медицинский вовсе.

Он просил прощения за скорый отъезд и писал, что любит меня, но он для науки, а не для отношений.

Так и написал. “Не для отношений”.

У меня оборвалось все внутри. Тогда от отчаяния и чего-то страшного спасло только сердечко, бившееся у меня в районе малого таза.

Акушерский срок поставили уже восемь недель. А сердце у плода бьется с пятой…

У Ляльки у моей уже три недели сердечко билось…

Не могла я… Остановить его не могла.

Замирала, сжав руки на животе, и рыдала…

Он выбрал учебу.

Помню, как целовал меня последний раз страстно. Так, что сердце замирало. Мое. Не дочкино. Поцеловал и ушел, выбрав карьеру…

Ох я и ревела…

Суток трое.

А потом у меня живот затянуло.

Предвыкидыш.

Я в гинекологию попала.

И так страшно стало.

Вот она, со мной. Во мне… У нее уже сердечко бьется, и вдруг…

Не-ет…

Пообещала себе, что сохраню ее во что бы то ни стало!

Перевелась на общую терапию, закончила семестр, потом взяла академ…

Думала, что мама поможет, но она твердо сказала: “Или аборт, или ты мне не дочь!”

Тогда я и поехала в эту деревушку…

Тут папина мама жила. Бабка мне вроде как родная. Но родители столько лет разведены, что я про отца и не знаю уже ничего. А с бабушкой вот, как ни странно, иногда виделись.

Приехала к ней с уже заметным пузом. Она лишь молча кивнула, да на другой день повела меня к нотариусу. Дом на меня отписала. По дарственной.

Когда Ляля родилась, она еще жива была. Даже помогала мне немного. Я уже поняла, что институт не вытяну, перевелась на фельдшера в медучилище, почти все позакрывала институтской зачеткой… И в этой же деревне работать и осталась. Бабушка даже в мой фельдшерский пункт разик приходила. Радовалась.

Умерла бабуля, когда Ляле два было.

Горевала я сильно, хотя она меня за руку держала и говорила, что я сильная, я со всем справлюсь, а она свою миссию выполнила…

С улыбкой умирала.

Похоронила я ее со всеми почестями, да так в этом доме и осталась. Уже пять лет моей Ляльке, и уже четвертый год я тут фельдшер.

Считай, своя. Деревенская.

Только вот этот тут что делает?

– Мам! – раздался громкий крик из старой кладовки, переделанной под ванную. – Мам, принеси полотенце!

Ах черт!

Вечно бросит в спальне.

Дом не маленький. Три комнаты. Моя, Лялькина да большая проходная. Называем ее столовой.

В общем, разбрасывать вещи есть где.

– Иду! – кричу дочери, раздраженно встаю.

Ну так и есть, вон полотенце, на стуле за кроватью.

Беру сразу еще ей и халат, и носки… Возвращаюсь в ванную. Укутываю свою белокурую радость.

Волосы длинные, волнистые. Красивая она вышла. Кто ко мне нормально относится, тот говорит, что вся в меня.

А кто ворчит за спиной, так только и говорят: “В кого это она такая красотка?”

Не обращаю внимания.

Броню я отрастила за это время такую, что на любую войну хватит.

Плевать я на всех хотела.

У меня есть дочь! У меня есть дом, работа. У нас все хорошо!

С этими мыслями я выношу ее из ванной, распаренную.

Трусь носом о ее щеки, смеюсь, шучу, чтобы она тоже смеялась.

От пара раскрасневшаяся, довольная моя Лялька…

Выхожу в большую комнату и вдруг слышу ошарашенное:

– А вы кто? А я это где?

Выглядываю из-за плеча дочери.

Ух ты! Проснулся! Быстро же он.

Молодой, крепкий организм.

– Привет, Луконин, – здороваюсь ехидно.

Он дергается, щурится, хмурится…

И словно молнией пораженный, произносит:

– Катя?

.

Глава 3

Катя

– Ой, мама! Дядька проснулся! – с совершенно счастливым видом естествоиспытателя кричит моя дочь.

Точнее, наша с ним дочь.

Хотя нет.

Только моя.

Он ей никто. И она ему…

Луконин морщится от ее звонкого голосочка, а Лялька настойчиво дергает ногами.

Дескать: “Пусти! Я за лупой сбегаю! И набором для опытов!”

– Ляля, к себе! – ставлю ее на пол.

– Ну, мам! – возмущенно и обиженно фыркает моя дочь.

– Нукать на лошадей у дед Севы будешь! Вперед! – подталкиваю ее в нужном направлении. – Разрешаю мультики!

Она, конечно, расстроилась, насупилась, но мультики моя дочь любит почти так же, как перья из хвоста Римкиного петуха выдергивать.

Так что…

Меньше через минуту мы услышали звонкую заставку. Чересчур звонкую, судя по Женькиному лицу.

– Так, теперь ты, – становлюсь перед диваном.

Меня потряхивает от его близости.

Это злость. Ненависть. Ничего другого. Да? Ну да! Да же!

Только вот не могу оторвать взгляда от его твердого подбородка, от его широких плеч…

Изменился.

Теперь это уже не мальчишка.

Чувствуется спортзал с личным тренером. Да и стрижка модная, дорогая…