Страница 3 из 10
Он нервно дергается, смотрит на меня, словно я ужалить могу, зрачки расширены, сопит…
– Жень, я тут на тридцать километров единственный медработник, – развожу руками, – так что…
Не продолжаю…
Он сам хирург. Должен был стать.
Все понимает.
– В смысле “на тридцать километров единственный”? – хмурится, когда я трогаю его лоб, покрытый испариной, берусь за запястье посчитать пульс. – Тут же до города должно быть рукой подать.
– Откуда? Отсюда? – теперь моя очередь хмуриться.
У него явно жар… А алкоголем от него, конечно, пахнет, но не нашим… Что-то дорогое… Хотя я последний раз пила на свадьбе Игоряна с его Юлькой. Шампанское. С грейпфрутовым соком. Не знаток я этих напитков, могу и ошибиться. Но пахнет от него скорее коньяком, чем самогоном. И совсем не сильно.
– Ну отсюда, – дергает он рукой, а я резче сжимаю пальцы.
Пульс он мне даст посчитать или нет?!
– Мой дорогой, – обращаюсь к нему, как ко всем своим пациентам, – от нашей Михайловки до ближайшего райцентра минут сорок на машине. Это если дороги удастся от снега расчистить. Вчера у Сашки не получилось.
Занимаюсь своим делом, совершенно не обращая внимания на его выражение лица.
По всем симптомам у него жар такой, что его б в стационар.
– Ну-ка ложись! – черт, фонендоскоп в ФАПе оставила.
Послушать бы его.
– Какой Михайловки?! – пытается возмущаться это еле живое тело.
– Что? – трясу головой, не желая отвлекаться.
– Ты что несешь? – возмущается он слишком длинными для себя фразами. – Какой Михайловки? Танька живет в Малаховке!
– Танька, может, и в Малаховке, а ты, Луконин, сейчас в Михайловке, – достал, блин! – Ложись немедленно, сейчас градусник принесу. У тебя на медикаменты есть аллергия?
– Подожди! – вскакивает. – Я же таксисту!.. Че-ерт, – хватается за голову.
– Ляг, я сказала, – рявкаю, как привыкла на Ляльку.
И еще на Юрку. Тот тоже строптивый.
Женька посылает мне зверский взгляд, но ослушаться у него нет сил.
А что, мой дорогой? Ты хотел тут найти небесное создание, питающееся цветочной пыльцой и какающее радугой? Это я такой на третьем курсе была. Пока не осталась одна с ребенком на руках в среднерусской глуши…
Поджимаю губы, иду на кухню к аптечке.
Женька не ложится, но видно, что еле сидит.
Подхожу, молча протягиваю ему градусник.
– Кать, я из аэропорта взял такси… Назвал Малаховку…
– У тебя жар когда поднялся? – спрашиваю спокойно своего пациента.
Просто пациента.
Никаких чувств у меня к нему давно нет.
Он лишь больной мужик, на которого мне еще надо бы заявление за взлом написать.
– Да, если честно, еще вчера башка болела… – пытается отмахнуться он и тут же чуть не теряет равновесие.
Сидя на диване.
– Ну, видимо, ты, когда таксисту адрес называл, уже еле языком ворочал, – хмыкаю, – а они у нас тут все немного по-русски не понимать…
– Бли-и-ин, – шепчет он, все же беря градусник. – Прости… А ты… А как?.. Какого черта сюда? – наконец выдает он связанную фразу.
– Понятия не имею, – кривлюсь, хотя тоже очень хочется задать таинственному таксисту этот вопрос. – Давай градусник.
Ух-ё!
Неудивительно, что он тут у меня еле на диване держится.
Скорую бы.
Да не приедет же.
Как пить дать не приедет.
Ладно. Будем считать, что это обычное ОРВИ. Фельдшер я или где?
– Держи, – приношу ему капсулы и стакан воды. – Я сейчас еще горячего чаю сделаю. Сбивать надо.
Он поднимает на меня мутный взгляд, но таблетку не берет.
– Луконин, ты что, боишься, что отравлю? – удивленно вскидываю брови, хотя мне сейчас орать и топать ногами хочется.
Что он о себе возомнил?
Появляется тут! В моем, между прочим, доме.
Несет какую-то чушь про Михайловку и Малаховку.
Да еще и таблетку не берет!
Это он… Он!!! Он, а не я в нашей паре сволочь!
Хотя, судя по его взглядам, он думает с точностью до наоборот!
– Луконин, ты если лечиться не хочешь, то давай я в скорую позвоню, – отхожу, стараясь хотя бы изображать спокойствие. – Санька вчера пытался дорогу прочистить. Трактор только до реки дошел, но там, если пешком немного через поле, то можно до шоссе добраться. Думаю, ты дойдешь! – киваю уверенно. – Ты мужчина взрослый, сильный! – полностью игнорирую то, что он еле сидит…
Да и то, только потому что обеими руками в край дивана вцепился.
– Кать! – что-то пытается сказать мне он.
– Ща, погоди, я дед Севу спрошу, – делаю вид, что собираюсь выйти из дома. – Может, он Сивого запряжет в волокуши. Сивый, дурак, конечно, еще тот, но все же на нем легче, чем пешком… Ща…
– КАТЬ! – аж повышает голос Луконин.
– Ты мне тут не ори! – разворачиваюсь.
Быстро разворачиваюсь. Оно и понятно, я ж уходить-то и не собиралась.
– Ты или лечишься под моим руководством, или фигачь на все четыре стороны, ищи врача, которому доверяешь!
Жмурится, зубы стиснул, сопит… Почти рычит…
– Давай таблетку! – шипит еле слышно.
Молча протягиваю ему все тот же стакан, все ту же капсулу.
Ишь! Нашелся тут! Одолжение мне делает.
Он с явным усилием проталкивает в себя лекарство.
Так. Горло бы посмотреть. И послушать.
Ангина? Пневмония? Что-то еще?
– Спасибо, – произносит шепотом и пытается лечь.
Только вот… Упс…
– Сейчас принесу сухую подушку, – кривлюсь, – Лялька решила, что ты грабитель. Извини мою дочь.
И тут Луконин широко распахивает глаза и резко выпрямляется…
– Как ты сказала? Дочь?
Глава 4
Катя
– Дочь! – произношу с вызовом.
А у самой трепещет все в груди.
– Я что, по-твоему, не могу иметь дочь? – чуть ли не вскрикиваю я.
И с опозданием понимаю, что я слишком громко говорю. Слишком эмоционально. Слишком воинственно… Слишком… Все слишком…
А он, кажется, не замечает.
Его глаза подергиваются пленкой, взгляд туманится…
– Можешь, – отвечает он полушепотом. – Дочь…
И медленно укладывается на все еще мокрую подушку…
– Ты все можешь, – шепчет он, закрыв глаза.
– Эй, Женька! – кидаюсь к нему.
А у него на висках выступила испарина.
– Блин!
Это просто таблетка действует.
А он провалился почти в беспамятство.
На мои прикосновения реагирует, но глаза не открывает.
– Сейчас, – медик, принесший клятву Гиппократа, берет во мне верх.
Подушка, нормальное одеяло. Ботинки его дорогущие, но тонкие, снять… Куртка? Куртку лучше бы тоже снять.
Тихо вожусь около дивана и чуть не вздрагиваю, замечая стоящую в дверях Ляльку.
– Он тут останется? – вытягивая шею, спрашивает меня она.
– Ляль, он заболел сильно, – объясняю дочери.
– А он кто? – с любопытством спрашивает она, подходя к дивану.
– Он? – замираю, упираюсь руками в коленки. – Никто, – шепчу, зажмурившись.
А Лялька уже присела в изголовье дивана, разглядывая незнакомца. Какое же счастье, что она похожа на меня! Глаза и брови его… Все остальное мое. Не заметит. Никто не заметит. Никто не поймет!
– Мам, смотри, – ее палец бесцеремонно упирается в его шею. – А у него родинка, как у меня!
Елки!
– Ляля! – рычу на дочь, хотя она вроде и не заслужила. – Ляля, иди книжку на ночь выбирай!
