– Надеюсь, здесь крыс нет?
Старик суетливо ответил:
– Может, и есть, барышня. Да я наказал котов привезти из деревни, сюда запустим, будет вам спокойнее.
***
Анюта принесла деревенского кота. Она охотно рассказывала, поглаживая пушистого полосатого кота, который притих на руках девушки:
– Это с нашего двора кошак. Он еще маленький, но лютый до крыс – страсть. У него мамка тоже знатная крысятница. Барышни, не извольте беспокоиться – погоняет он тут хвостатых. А на ночь Зосим Иванович хочет, чтобы он в вашей комнате находился. Вам так спокойнее будет.
Инна с интересом смотрела на потенциального своего защитника:
– А как его зовут, такого полосатого?
– Зовут? Да кто ж на деревне котов как-то называет? Кот и кот. Мамка их заразами полосатыми называет. Я слышала, что иногда Васьками кличут, или Мурзиками. Как хотите, так назовите, барышни.
Инна глубокомысленно ответила:
– Сами так сами. Поскольку он деревенский, то будет он теперь Кузька. Кузьма.
Анюта так и прыснула:
– А у нас на деревне дед есть Кузьма. Такой рукодельный, детишкам игрушки из дерева вырезает.
В ту же секунду кот, который лежал спокойно, вдруг насторожился, хищно глянул куда-то в угол и сорвался с рук Анюты. В углу послышалось шуршание, а потом жалобный писк и легкий хруст.
Инна вздрогнула, а Рахель спокойно заключила:
– Ну вот, Инна. Кот явно знает дело, и твоим недругам не поздоровится. Расслабься и перестань уже бояться.
Анюта уже закончила уборку, когда пришел обещанный деревенский парень Степка. Хозяйственная Рахель пристроила его пока помогать с разбором сундуков. Книг или бумаг там не оказалось. Немного покопавшись в пыльном хламе, Рахель решила, что в одном сундуке хранились подарки или подношения гостей, которые в стародавние времена наведывались в гости.
Возможно, эти подарки висели на стенах или стояли в шкафах, но кто-то решил от них избавиться. Там были посуда, одежда, кубки, мутные зеркала, какие-то поделки из дерева и камня, присущие разным регионам, из чего Рахель и заключила, что это были подарки. В небольшом ларце нашли женские украшения и приготовили отдать их хозяйке.
В другом сундуке лежало только старое оружие и военные флажки, и Степка, сразу раскусивший, что барышни не злые и ругать не будут, выхватил саблю и принялся ею махать. Еле его угомонили.
В столе не нашлось ключей от многочисленных замочков, оставили его на потом. В одном шкафу оказались охотничьи трофеи – чучела зверей и птиц. Рассматривать не стали, тем более что Инна расчихалась от пыли. Документы и небольшие миниатюры, на которых были изображены преимущественно женские профили, нашли только в одном шкафу.
Рахель пристроилась за хозяйским столом и с наслаждением взялась за бумаги. Инна, с непривычки изрядно утомленная ветхим добром, отправилась к хозяйке поболтать о всяком-разном женском.
***
Митя и Сонечка сидели на берегу речки Змейки. Митя недовольно бурчал:
– Эти гостьи нежданные с утра наделали шум в доме. Крысы им не понравились. Барыни нашлись.
– Ой, Митя, я тоже крыс боюсь. Неужели они в барском доме есть?
– Есть, конечно. Дом давно стоит пустой. Старый Зосим не справляется. Как стану хозяином – найму кого-нибудь поживее, помоложе, – солидно говорил Митя, прутиком рисуя на песке зигзаги.
Девушка энергично кивнула несколько раз, отчего из прически выбились маленькие локоны. Соня нетерпеливо подхватила их и принялась запихивать непослушные завитушки под гребень. Мите очень хотелось сказать ей, чтобы она не делала этого и оставила своевольные прядки на воле. Так было забавно за ними наблюдать и втайне мечтать прикоснуться к золотистым волосам новой знакомой. Но девушка, наконец, все же справилась с растрепавшейся прической и деловито спросила:
– А зачем они приехали? Что им надо?
Митя пренебрежительно пожал плечами.
– Всякой ерундой занимаются. Их Мерзкий Жора пригласил, значит, ничего хорошего я не жду. Хотят понять, почему наш род обезлюдел, почему моя мать в тридцать пять лет умрет. Ерунда. Ничего они не узнают. Я же тоже, Сонька, должен в тридцать пять лет умереть. Я не верю. Это все ненаучные глупости.
Соня подняла на него наполнившиеся слезами глазки.
– Не надо, не умирай.
Митя покровительственно улыбнулся:
– Не переживай, это так не скоро будет. Мы все равно уже стариками будем.
– А твоя мама старая?
– Нет! Моя мама не старая. Она молодая и очень красивая.
Непокорный локон снова выбился из прически, и Соня принялась загонять его под гребень.
– Но ты сказал, что она приехала умирать и ей тридцать пять лет.
Загнанный в угол непринужденной логикой девушки, Митя что-то пробормотал и отвернулся.
Вдоль реки в их сторону шел старик. Ветхая рубаха надувалась парусом на ветру, через одно плечо путника висели связанные вместе старые лапти, а босые худые ноги утопали в песке. На другом плече странника болтался холщовый мешок с заплатками. Темная морщинистая рука поглаживала растрепанную седую бороду.
Соня, огорченная реакцией Мити на ее слова, решила с чисто женской сметкой сменить тему. Дед оказался очень кстати. Она радостно его приветствовала и участливо спросила:
– Куда путь держишь, дедушка?
Дед с явным удовольствием присел на соседнее бревно и вытянул худые ноги с заскорузлыми пальцами.
– Иду по белу свету, барышня! Где напоят, где накормят, где спать уложат. А я добрым людям за это сказки сказываю. Так и качусь по миру. Где только я не был! В каких только дальних странах на тамошних людей не смотрел, да себя показывал.
– Наши люди сильно отличаются от иноземных?
Старик поднял на девушку глаза:
– Чем бы они отличались? У всех одна голова, две руки, две ноги. Все одинаково созданы. Не по-нашему говорят – это да. Еда немного разная. Кто чечевицу ест, кто полбу, кто картоплю эту бесовскую.
– Почему картофель бесовский?
– Считаю, не нужон этот картопель в Рассее. Куда как хороша репа. Как запаришь ее в котелке, такой дух по избе идет! И потом ты эту репку с солью и постным маслом – сам царь-государь обзавидуется такой вкуснотище! Целый котелок можно за раз умять!
– А девушки в тех странах красивые?
Дед покряхтел:
– Оно, конечно, красивые. Только наши куда красивее! Идет, бывалоча, такая красота по селу: румянец во все щеки, косища в руку толщиной. Плывет такой павой, а парни за ей, как телята за мамкой. И на все руки мастерица: и дом содержать, и шить-вышивать, и мужа накормить. Не-е-ет! Наши самые красивые. А вот ты разве не красивая? Вот скажи, барин, – обратился дед к Мите, – красивая барышня?
Митя не знал, что делать, как отвязаться от прилипчивого деда, а Соня так выжидающе смотрела на него и ждала ответа: «Я – красивая?» Проще было перейти в наступление:
– Что ты всякие глупости спрашиваешь? Лучше пусть дедушка расскажет что-то интересное: сказку какую, или историю старую. Ты же много чего знаешь, дед?
Старик прищурил внимательные глаза и спросил:
– Почему ж не рассказать? Раз просят – обязательно надо рассказать. Какую историю хотите: веселую или страшную?
– Давай страшную, – выбрал Митя.
– Как скажешь, барин. Страшную – так страшную. Очень давно, совсем юнцом, в здешних местах я слышал одну историю, не знаю, правда это, или нет, но старики тогда так рассказывали.
История по боярина Ерофея
Среди густых лесов и тучных полей, на земле плодородной, да богатой жил–не тужил знатный барин, имени не ведаю, пусть будет Ерофей. Жизнь была в его вотчине сытная да сладкая. Поля щедро родили хлеб, сады радовали своими дарами, в лесах водилось разное зверье, в реках плескалась рыба. И была у него жена – лебедь белая, да ребятишек целый рой.
Все у барина в жизни было налажено, все своим чередом шло. Оставалось ему только с дружиной верной по полям, по лесам зверя гонять, да силушкой меряться. Однажды забрели они в погоне за диким кабаном в чащу лесную. Подустали охотнички, да есть захотели.
А тут видят – поляна круглая, а на ней камни диковинные. Один камень черный, самый большой в центре, на нем сверху лежит малый камень, вокруг – белые камни поменьше, а уже совсем на опушке – совсем малые и тоже белые. На белом камне, что в самой середке на черном камне лежал, вроде письмена какие-то вырезаны. И все камни такие ровные, гладкие, как будто кто специально их гладил. И барин тот решил на них пир затеять. Спешились все с коней лихих. Кто огонь разводит, кто дичь готовит, кто стаскивает малые камни в круг, чтобы стол сделать большой.
Вдруг из леса показался мужичок малый, да седой. Принялся он увещевать барина Ерофея, что нельзя осквернять древние молельные места, да никто его не слушал. Костры горели, мясо жарилось, охотнички в самый аппетит вошли. Уже предвкушали, что сейчас пир на весь мир закатят. Прогнали мужичка. Тот, когда уходил, обернулся и сказал барину:
– Не послушал ты доброго слова, пеняй теперь на себя. Озлились древние силы на тебя. Беда придет в дом богатый.
– Иди-иди, прохожий! Не мешай честной компании пировать! – только закричали дружиннички. Хорошо, хоть не обидели ничем.
Вечер дружина пировала, ночь. Вернувшись в свой дом, барин велел мужичкам привезти с той поляны камни белые, на которых пировали. Уж больно они были белые, да ладные. А барин как раз хотел молельню себе делать. Да только не успел он мечты свои исполнить, как беда напала на семью да имение богатое.
Самым первым тот барин помер, потом брат, да сразу вся его семья. На землях неурожай случился, солнце жгучее все посевы сожгло, в лесах мор прошел, по рекам рыба кверху брюхом поплыла.
Дед замолчал, а жадно слушавшая Соня спросила:
– Что дальше было? Потом все стало как прежде?
– Не знаю, детки. Не рассказывали старики, – со вздохом закончил дед, – А что там за дом за деревьями?
– Усадьба Липки, да деревенька Липки, – ответил Митя, который так и не определился, как реагировать на странный рассказ.
– Липки, значит. Аристовы-Злобины, значит. Ну-ну, прощевайте, детки.
Дед неожиданно быстро встал и зашагал дальше вдоль речки.
Глава 4. У Мирошникова тяжелые дни
Сказать, что у следователя Мирошникова ладно складывались отношения с прислугой, никак нельзя. Их взаимоотношения прошли долгий путь привыкания, когда Клавдия неоднократно оказывалась на волосок от увольнения.
Но грозный следователь сам признавал за собой постыдный недостаток – категорическое нежелание брать на себя решение бытовых вопросов, найма прислуги и прочей рутины. Чаще всего ему проще было вытерпеть, когда чем-то рассерженная Клава принималась махать мокрой тряпкой прямо перед его носом, когда он работал дома за столом, или сама решала, кого из посетителей пустить к хозяину, кого – нет.
Она всегда была стопроцентно уверена в правильности своих действий. А когда ей случайно удалось оказать услугу по опознанию соучастника преступления, почтенная тетушка решила, что она тоже причастна к делам сыскным.
Вот тут Константину пришлось совсем нелегко, потому что Клавдия по своему разумению интерпретировала подслушанные ею факты или известные события. Подробные комментарии по различным делам она оглашала во дворе дома, на рынке или в любом другом месте, где были готовы ее слушать.
Комментарии изобиловали ее собственными придумками об обстоятельствах дел и жуткими подробностями про погоню на кладбище, сходку чертей на старой мельнице или про божью кару. Она придумывала и в ту же секунду начинала верить в свои фантазии, а также сообщала хозяину о них, прислуживая за столом.
В какой-то момент в Клавдии, произведенной Мирошниковым в экономки, взыграли материнские чувства к своему слабохарактерному работодателю. Однако Константину Павловичу от этого не стало легче. Часто проявление излишней заботы к хозяину демонстрировались очень не вовремя: при посторонних людях или в условиях, когда ему было некогда, а Клавдия отвлекала навязчивыми ритуалами, ею изобретенными. Но теперь уволить прислугу стало совсем невозможным.
Но на сей раз Клавдия, кажется, перещеголяла саму себя. Сначала она не пустила в квартиру присланного за Мирошниковым городового, потому что он был в грязных сапогах. Бдительный Константин услышал из кабинета мужской голос и вышел узнать, в чем дело. Затем она начала кричать, что не отпустит хозяина без обеда. Потом выяснилось, что он ночью кашлял, поэтому должен выпить микстуру. В довершении всего, она попыталась натянуть на него вязаный жилет под сюртук, потому что в июле на улице холодный ветер.
Только природная интеллигентность не позволила следователю сорваться. В конце концов он рявкнул, чтобы она отвязалась, и выскочил из квартиры. Пожилой городовой старался сохранить невозмутимое лицо, хотя время от времени седые усы предательски шевелились, скрывая усмешку. О странных взаимоотношениях господина следователя с прислугой в ведомстве знали все.
На месте очередного кровавого преступления неподалеку от района Атамановка были, кажется, все городские должностные лица, и даже репортеры газет шныряли с деловым видом, пока их не отогнали подальше.
Полицмейстер Горбунов, деловито поздоровавшись с молодым следователем, хмуро проговорил:
– Сдается мне, какой-то серийный убийца завелся.
– Похоже на то. Почерк уже знакомый.
– Пойдемте, Константин Павлович. Там допрашивают свидетеля. Хотя, конечно, какой это свидетель? Головная боль, а не свидетель.
Константин удивленно спросил:
– Неужели есть свидетель убийства?
– Пойдемте, сами увидите, что это за свидетель, – Горбунов ухмыльнулся и пошел в сторону трактира «Мартьянов. Стол, ночлег», где временно расположился окружной надзиратель Садырин, снимавший показания.
Первое, что увидел Мирошников, зайдя в едальный зал, был слегка затравленный взгляд Харитона Ивановича, а потом он заметил знакомую фигуру ювелира Хаима Ицковича. Затем он услышал его высокий голос, вещающий о несомненной ценности своего жительства в данном городе, поскольку именно он, а никто иной может быть свидетелем в непростом деле, которое с его ведущей ролью непременно будет раскрыто.
– Таки я вам скажу, господин полицейский чин, что Ицкович всю дорогу стоит на страже. Не ест, не пьет, только ломает голову, что бы такое сделать хорошее для города. И я вам имею сказать: пока Ицкович живет здесь, все могут спать спокойно, потому что он не спит за других. И даже не думает, что будет с этого иметь. Все даром! Все даром!
Даже мадам Ицкович и та делает удивленное лицо и спрашивает, не сошел ли я с ума, лишая себя здоровья бесплатно за то, чтобы все в этом городу были здоровы. Моя печень уже возражает и говорит: «Постой, хозяин, нельзя же так со мной обращаться». А селезенка рыдает и просит полезных витаминов и нарзана, а это не бесплатно!
– А где в вашем организме обитает совесть, господин Ицкович? – вступил в разговор Горбунов.
Ицкович, только сейчас заметивший Горбунова и Мирошникова, вскочил и с достоинством произнес:
– Весь! Весь Ицкович – сплошная совесть. Если кто в этом сомневается, то делает больно моему доброму сердцу! Я уже чувствую, что ему все труднее поддерживать мое тело. Кто имеет глаза, тот увидит, что я стал бледным и усталым. Это делает мне нервы, что я так долго не протяну, и после меня останутся две слабые женщины, одну из которых вы отослали от семьи, а ей пора замуж!
Горбунов уселся за стол и хлопнул по нему огромной ладонью так, что ювелир подпрыгнул на месте:
– Сядьте, Ицкович, оставьте свои жалобы. Ни слова о посторонних делах! Что вы имеете сообщить по делу, из-за которого мы здесь? Что вы видели?
