– Ой! Да она с этим шадхаром вообще ух, как! – вклинивается Бродяга, сжимая свою лапку в кулак. – Бьется как тигр! До последнего!
Марта тяжело вздыхает, а мы с Бенджи идем следом за Кайаном в кабинет отца: из него есть прямой выход к оранжерее. И есть у меня прекрасная идея!
В кабинете пахнет старой бумагой, сухими чернилами и лекарствами. Последний запах кажется привычным, даже родным – не даром же мои последние двадцать лет связаны с аптекой.
Но и для Элис этот аромат кажется чем-то родным, поднимает в ее воспоминаниях ощущение уюта, домашнего тепла и уверенности в завтрашнем дне. Именно с ними ассоциировался отец.
В камине мерцает пламя, разгоняя прохладу кабинета, давно покинутого хозяевами и оттого наполненного атмосферой тоски и запустения. Здесь едва ли не холоднее, чем в холле, поэтому я посильнее закутываюсь в шерстяную колючую шаль.
Шадхар по-хозяйски расположился в кресле за основательным дубовым столом, накрытым стеклом. Видимо, хозяин кабинета частенько продолжал свои эксперименты даже тут, и не хотел, чтобы испортилась поверхность стола.
Сквозь два небольших окна в комнату проникает дневной свет, но его не хватает – пасмурно, туманно. Практическо нормальное состояние местной погоды в это время года. Поэтому Кайан зажигает единственную в нашем доме лампу на эфиролите.
Видимо, пока мы болтали с Мартой (а, может, и вообще утром, до моего пробуждения), шадхар успел покопаться в документах нашей семьи, и теперь перед ним стоят три стопки: одна большая и две поменьше.
– Увлекательно? – спрашиваю я, заходя в кабинет.
– Удивительно, – отвечает он. – Снова видеть, что вы не подчиняетесь приказам.
Развожу руками. Не поверю, что он рассчитывал на то, что я быстро сдамся. Судя по взгляду, точно не рассчитывал, и теперь только ждет, что же я придумала. Особенно, когда замечает за моей спиной Бенджи.
– Вы же сказали, заняться делом, достойным молодой девушки. Я нашла себе такое, – отвечаю я. – И нет, в оранжерею я не пойду. Если говорить в прямом смысле.
Я прохожу мимо шкафов, заставленных старыми книгами, полок с разными пузырьками и арки, ведущей в лабораторию, к дальней двери. Темная, закрытая на засов и обитая с этой стороны утепляющим материалом. Именно благодаря ему здесь не выхолодилось все настолько, чтобы покрыться инеем.
Бенджи после моего кивка сдвигает тяжелый засов и с громыханием открывает дверь. В кабинет влетает поток холодного воздуха с запахом моря и крошечными колючими льдинками.
Да… В свете дня я, пожалуй, готова согласиться с Кайаном: оранжерея в отвратительном состоянии. Но не так, чтобы туда вообще зайти никак. Главное, не задевать особо неустойчивые подпорки и не трогать хлипкие стеллажи. В общем, если аккуратно, то безопасно.
– Что вы делаете?! – раздраженно рявкает шадхар, когда поток ветра распахивает одну из папок, перебирает листы и парочку из них даже сдувает со стола.
– Спасаю растения, шадхар, – отвечаю я. – Оставшимися мне способами.
Лицо шадхара мрачнеет.
– Идем, Бенджи, меня интересует…
– Стоять! – рык Кайана прокатывается по кабинету и, кажется, даже звенит в стеклах оранжереи. – Один только шаг за порог кабинета, и я буду вынужден наказать вас. Если, конечно, не придется собирать вас по частям.
Шадхар поднимается со своего места и с угрозой смотрит на меня, словно пытаясь предугадать мое следующее действие. Как хищник, вот-вот готовый ринуться за своей добычей. Рвануть с места, догнать, поймать…
– Там не все так плохо, шадхар, – спокойно возражаю я, видя, как он реагирует на каждое мое движение. – Оранжерея заброшена, да, но не разваливается от малейшего дуновения. А вот растения умирают от холода. В оранжерее опасно. Именно поэтому надо вынести цветы из нее. Разве вам не жалко растения?
По глазам вижу – не жалко.
– Ваша дерзость когда-нибудь станет причиной вашего падения, Элис, – тихо произносит он, и от того, как звучит из его уст мое имя, по спине пробегает стадо мурашек.
– Пока что я только спотыкаюсь лишь о ваши запреты, – парирую я.
Усмешка касается губ Кайана, но он и тут решает проявить свою командную натуру:
– Бенджи, разрешаю тебе помочь неаре Торн, – говорит он. – Занесешь растения и поставишь их туда, куда скажет неара. Но если хоть одна нога ее будет в оранжерее, ты лично отправишься в подземелье под конвоем. Понял?
Бенджи серьезно кивает, как будто ему дали задание не меньше, чем государственной важности. Что ж… Если шадхару так хочется думать, что он раздает указания – пусть думает.
Мне кажется, или с его пальцев срывается голубая искорка и проносится мимо меня в оранжерею?
Присматриваюсь к шадхару, но Кайан делает вид, что ему наскучило общение со мной – естественно, проконтролировал, что все идет по его указке – и углубляется в документы. А Бенджи начинает носить кадки с цветами.
От мелких до действительно огромных. К сожалению, мне приходится смириться с тем, что из всего богатства сохранилась хорошо, если треть. А из этой трети хорошо, если половина мне знакома и не собирается кусать меня сразу после того, как отогреется.
Я окидываю взглядом кабинет и выбираю для цветов места. Бенджи, вспотевший от тяжести и старания, послушно расставляет горшки.
В кабинете начинает пахнуть сырой землей и хвоей, а еще чем-то, напоминающим запах герани. Но ее я среди цветов точно не замечаю.
– Неара? – Кайан отрывает взгляд от документов и, кажется, удивляется, обнаружив рядом с собой цветник. – Вы решили превратить мой кабинет в склад умирающих растений?
– Это выжившие растения, – отвечаю я, с удовольствием замечая его раздражение. – Лекарственные растения, между прочим, которые еще можно спасти. И которые могут спасти кого-то другого.
– Найдите им другое место, – говорит шадхар. – Я тут работаю.
– И я тут буду работать, – указываю я на лабораторию, темнеющую за аркой. – И растения мне для этого нужны. Ведь в оранжерею же мне нельзя…
Кулак шадхара сжимается, едва не смяв один из документов.
А разве я обещала, что со мной будет легко?
Бенджи как раз заносит последнюю кадку и запирает дверь. Все, теперь надо будет думать, как и на какие шиши извернуться и восстановить оранжерею. Все же кабинет – это чуть лучше, чем ничего для растений, любящих солнце и определенные условия полива и влажности воздуха.
– И как же вы будете работать, неара Торн? Судя по отчетам и документам, – Кайан заглядывает в какие-то листы перед ним, – у вас нет образования. Вы же ромашку не отличите от пупавки и перетравите половину населения.
– Сухие бумаги и чужие слова – не всегда надежный источник, шадхар, – отвечаю я. – Вам ли не знать.
– Я привык верить только делам, – произносит он.
– Тогда будьте готовы удивляться, – обещаю я.
Мы с Бенджи выходим: он – заниматься дровами и каминами, а я в спальню матери, где провела ночь. Она, в отличие от отца, любила работать у себя. Начну с последних ее записей: они подскажут, что осталось после ее смерти. А дальше… Дальше придется импровизировать.
Глава 8
Вчера после тяжелой дороги и сюрприза с комнатой Элис я не стала особенно сильно рассматривать спальню ее матери: побыстрее легла спать. При свете свечей и камина тени скрадывали то, что сейчас бросалось в глаза: застарелые подтеки на обоях, трещины на потолке и покоробленные местами доски паркета.
Комната небольшая, со старой тяжелой мебелью из темного дерева. Простор создают огромные окна почти в пол, как и в спальне Элис. Ставни я утром открыла, чтобы хоть чуть почувствовать наступление дня, поэтому сейчас серый хмурый свет наполняет комнату, как будто накидывая покрывало угрюмости на всю обстановку.
Я подхожу к одному из окон. Вид отсюда открывается такой, что захватывает дух, но в то же время заставляет поежиться. Поместье стоит на самом краю утеса, и сейчас, внизу свинцовые волны Стального моря с грохотом разбиваются об острые скалы.
Пена взлетает на несколько метров вверх, ветер гонит клочья тумана. Безумно красиво дикой, первобытной красотой, но настолько же смертоносно.
В комнате ощутимо выстыло за ночь и утро. Если не заняться этим сейчас, то потом придется согревать все заново. Хотя совсем холодно уже не будет: мне кажется, что с того момента, как Марта зашла на кухню, дом как будто начал оживать – все же она долгие годы была его душой и бьющимся сердцем.
Но и мерзнуть сейчас не хочется. Подхожу к камину и ворошу кочергой угли. Они подернулись пеплом и едва тлеют, если оставить так, то совсем остынут. Подкидываю пару поленьев из корзины.
Дерево сухое. Даже если и было влажное вчера, то за ночь рядом с камином подсохло, поэтому от жара углей поленья быстро начинают тлеть, и вскоре на них пляшут язычки пламени.
Звук камина немного пугает, но в целом он работает нормально. Можно будет сказать Бенджи, чтобы сначала проверил остальные, а этот оставил последним. Хотя нет, последним можно оставить тот, что в комнате шадхара – ему же не холодно!
Когда пламя разгорается ровнее, я начинаю осмотр.
Изящный, дамский секретер у окна весь завален свитками и перьями с засохшими чернилами. Они хаотично валяются: видно, что кто-то копался в бумагах, не заботясь о том, что оставит за собой беспорядок.
Впрочем, далеко не надо ходить, чтобы понять, кто это был. Что отчим искал? Расписки? Накладные? Вряд ли тогда я это найду. Но я и не за этим шла. Мне нужен лабораторный журнал матери Элис, чтобы понять, с чем она работала.
Я выдвигаю ящики один за одним, и везде меня ждет неудача. В основном – хлам. Старые письма с соболезнованиями, какие-то газетные статьи, рисунки Элис. Но я точно знаю, что тетради должны быть здесь. Я хочу, чтобы они нашлись.
Осматриваю секретер со всех сторон. Справа, слева, даже под него залезаю – никакого намека на скрытые ящики. Ну так же не должно быть?!
Может, она хранила их где-то в другом месте? Я подхожу к туалетному столику с большим запыленным зеркалом. Отчим, помнится, запретил Марте убираться в этой комнате, а Элис не горела желанием сюда ходить – тяжело переживала смерть мамы.
Ну а Крауг этим, как мы видим, и воспользовался. Открываю шкатулку, которая когда-то была просто сокровищницей для Элис, а теперь в ней ровным счетом ничего ценного. Бархатные гнезда для колец и колье зияют пустотой, лишь одинокая медная брошь с отломанной застежкой валяется на дне. Отчим вымел все подчистую.
Проверяю ящички – пара кистей, костяной гребень и рассыпанная пудра. Намека на записные книжки нет. Со вздохом смахиваю с зеркала пыль и всматриваюсь в свое отражение.
Ну что тут скажешь? Элис, конечно, была красивой, но хрупкой фарфоровой куклой с бледной кожей, тонкой шеей и выпирающими ключицами. Точнее, теперь это я. Но кое-что сейчас выпадает из этого образа – взгляд.
Да, эти большие цвета плавленной карамели глаза принадлежат несчастной девушке, но взгляд… Именно по нему я узнаю себя. Особенно в тот миг, когда я поклялась себе выжить, несмотря ни на что: ни на то, что мой отчим умудрился повесить на меня свои долги, ни на то, что вопреки оправдательному решению суда, меня уволили, и мне пришлось уехать чуть ли не на другой конец страны, чтобы найти работу, ни на то, что тот, кто уверял в любви укатил в отпуск с подругой.
Именно я сейчас смотрела на себя в зеркало, свято уверенная, что что бы ни произошло теперь – я выстою. Отомщу за Элис, отстою это поместье, восстановлю дело ее родителей. Ведь не так просто в это тело закинуло именно меня?
– И нос этому вредному шадхару я тоже утру! – восклицаю я вслух, хлопая ладонями по крышке туалетного столика.
И где-то сбоку раздается щелчок…
Я даже замираю от неожиданности на несколько мгновений. Неужели?.. И правда. Сбоку, ближе к задней стенке на туалетном столике виднеется отщелкнутый ящичек.
Две толстые тетради в кожаных переплетах. Оно. Точно оно!
Первая – с потертой обложкой из мягкой кожи, чистая – явно личный дневник. Я открываю его наугад, пробегаю глазами по строчкам, написанным летящим, нервным почерком. Про Элис, про отчима, про болезнь…
Потом. Сяду и подробно изучу, потому что Элис слишком мало знала о жизни матери. Все, что клубится в моей памяти – резкий запах реагентов и трав, усталый потухший взгляд матери и только временами завтраки в столовой. Чаще мать просто забывала поесть, и Марта относила ей что-то в кабинет.
Я с хлопком закрываю дневник. Возможно, тут же найдется и компромат на отчима, не могла же мать не замечать, чем Крауг занимается.
А вот вторая тетрадь, более строгая, с переплетом из твердой кожи, покрытой каким-то защитным составом, и плотными страницами, кое-где испачканными реактивами, – как раз то, что мне нужно.
Даже лучше: это не только записи рецептов и их действия, но и бухгалтерская книга. Что закупали, что продавали, сколько, когда, адреса, имена. Все есть. Как и куча прочерков напротив названий ингредиентов и лекарств.
Причем цвет чернил, толщина линий и разные пометки говорят мне о том, что эти прочерки появлялись не одновременно – последовательно.
Похоже, оранжерея начала разрушаться уже давно. Просто сначала процесс был не очень заметным, а потом проблемы стали нарастать снежным комом. На это наложился образ жизни отчима и нехватка средств и… Вот, я пришла к тому, что из обширного разнообразия растительного сырья, мне достаются лишь крохи.
Я листаю страницы, обращая внимание на записи заказов, которые мать Элис, надо сказать, вела очень скрупулезно и точно. Но чем дальше, тем хожу: сухие цифры и короткие приписки на полях кричат громче любых жалоб.
“15 сентября. Таверна „Хромой Краб“. 30 флаконов „Морского бриза“ . Оплата – в счет долга за уголь, 3 серебряных”.
Осознаю, что я, фактически, не знаю, много это или мало, потому что Элис была слишком далека от торговли и банального денежного оборота. То есть в ее понимании было, что медяк – это копейки, если переводить на мой язык. Или что сумма, озвученная в качестве долга за налоги, огромна.
Но все, что касается бытовых трат – она была как слепой котенок. Мне придется в этом разбираться самой. И желательно сделать это быстро и не привлекая лишнего внимания.
“2 октября. Портовый скупщик Варрик. Сдала партию мази от ревматизма. Он сбил цену вдвое, потому что Вальтер ему и так должен. Мерзавец. Но наш лунник почти загнулся, а порошок нужен – придется докупить. Еще нужны деньги на спирт, хотя бы самый дешевый”.
Грязный спирт – убийство итогового продукта. Надеюсь, у них тут есть хотя бы средство для перегонки? Чувствую, придется поработать.
“20 октября. Частный заказ. Леди Вильерс. Омолаживающий тоник. Ингредиенты: жемчужная пыль, эфирное масло розы, сок алоэ. Себестоимость – серебряный. Продала за пять. Деньги зашила в подол старого зимнего платья”.
Платье? Хм… Надо будет перетряхнуть гардероб. Есть надежда, что в тряпки матери Крауг не полез – побрезговал.
Но больше всего вдохновляет одна из последних записей.
“4 ноября. Срочный заказ от капитана шхуны „Бесстрашный“. Противоядие от укуса скальных скорпионов. Партия большая – они отправляются к южному разлому в воскресенье. Если успею, он заплатит золотом”.
Чуть ниже – расчет рецепта, себестоимость ингредиентов и неровная подпись: “Хватает!”
Ниже короткий список заказов от нескольких лавочников и один без подписи.
Успела ли она до воскресенья? Заплатил ли ей капитан за заказ? Ничего не написала. Судя по датам, это было за неделю до смерти мамы. Если Крауг там не хозяйничал, то хотя бы следы от приготовления заказа должны остаться. Или ингредиенты, если она не делала.
Я закусываю губу. Главное, что у матери была сеть сбыта. Пусть мелкая, пусть не шибко доходная, но реальная. И, возможно, если я вернусь к ним же со своим предложением, они с большей радостью согласятся.
Рецепты есть, последние записи о торговле и ингредиентах есть. Пора провести инвентаризацию и найти в определителях те растения, которые мне неизвестны, но в рецептах фигурируют. Со всем остальным – разберусь!
Я прячу тетрадь в складках юбки, а дневник матери Элиз убираю под подушку. В столик убирать не рискну – вдруг открылся в этот раз случайно и второй раз стукнуть не поможет?
Теперь – в лабораторию. Нужно сверить записи в журнале с реальностью. Ах, да… И отвязаться от шадхара, он же как обычно начнет задавать глупые вопросы. Показывать ли ему тетрадь?
Глава 9
