Она смеется.
– Нет. Хватит с меня. Я свой долг обществу отдала. На пенсии сейчас.
– Филипп Сергеевич, наверное, расстроился, что ему больше некого доставать.
– Не говори.
Она разбирает сумку и заваривает чай. Ставит чашки на цветастую клеенку с крошками от хлеба, которые остались, наверное, с завтрака. И садится рядом со мной на диванный уголок за столом.
– Чем ты занимаешься? – спрашивает.
– Я работала логистом, но недавно у нас весь отдел сократили. Пока у меня только подработка в клиентском сервисе банка на удаленке.
– Отвечаешь на звонки?
– В чате.
– И как? Нравится работа?
– Честно, так себе. Но выбора сейчас особо нет. Чтобы была хорошая должность, нужно работать из офиса, строить карьеру, выслуживаться перед начальством. У меня нет такой возможности.
Наталья Валентиновна отпивает чай.
– Помню, ты любила рисовать. Всегда в школе была очень творческая. Рисуешь еще?
– Да. Правда, сейчас реже. Почти перестала.
Тоже пью чай. Приятный, фруктовый.
– Тебе надо заниматься этим почаще. Не хочешь работу, связанную с рисованием? Можно в школу пойти, например. Учителем рисования. Если тебе в банке не нравится. Но там платят копейки. Ты, наверное, больше получаешь, – она машет рукой, как бы отметая собственную идею.
А я бы, может, и пошла в школу. Вот только там нужно будет показывать свое лицо. Не думаю, что меня возьмут, пугать детей. Да и зная детей, я только сильнее комплексовать начну.
Я перевожу дыхание и отпиваю еще чая.
Наталья Валентиновна накрывает мою руку своей.
– Ада, я тебя с детства знаю. Ты всегда была сильной девочкой. Не каждый взрослый справится с тем, что пережила ты. И ты не тот человек, кто будет сдаваться. Займись тем, к чему тянется душа. Пусть это просто хобби, пусть не приносит денег, но делай это хотя бы в удовольствие. Это знаешь, как помогает? Тебе полегчает, вот увидишь. Вернись к рисованию, если ты так его любишь. Не бросай.
– Я попробую, – улыбаюсь и поднимаю на нее глаза.
Теперь она точно видит мое лицо, потому что смотрит прямо на меня. Ее зрачки расширяются.
– Наталья Валентиновна… – я запинаюсь, в горле встает ком.
– Иди сюда, можно я тебя обниму?
И, не дождавшись ответа, она прижимает меня к себе.
От нее пахнет сладкими духами, будто из тех, что делали еще в советском союзе. От нее всегда так пахло.
– Все будет хорошо. Слышишь? – говорит она, выпуская меня из объятий.
Я киваю.
Мы еще полчаса сидим за чаем.
Конечно, мне приходится объяснить, что со мной случилось. Но я прошу учительницу не рассказывать никому об этом. Не знаю, насколько она сдержит свое слово. Мужу, наверное, точно расскажет. Но, буду надеяться, что до одноклассников слух не дойдет так скоро.
Я выхожу от нее в смешанных чувствах. С одной стороны, снова разворошила рану, которая никак не заживает. Зато с другой, Наталья Валентиновна меня вдохновила. Мне захотелось снова взяться за кисть. Пусть мои картины никто не покупает. Но мне же это нравится. Возможно, если я буду рисовать, мне и правда станет легче.
Я возвращаюсь домой и почти сразу сажусь за мольберт.
Проходит месяц.
На улице начало сентября. Погода еще летняя.
Я продолжаю работать на удаленке, денег хватает на еду и коммуналку. В свободное время рисую картины.
Они… стали другими.
Более мрачными, в архитектуре появились детали, которых не бывает в обычной жизни. На одной картине здание как бы окутывают темные щупальца. На другой – городской парк изображен перевернутым, и цветы в клумбах все черные и синие.
Еще я стала рисовать людей. В основном лица крупным планом. Несовершенные лица. С порезами, шрамами. Их ведь так много. Таких людей. Идеальная кожа зачастую только у актеров на экране. А в жизни… все мы другие. Настоящие.
Еще я нарисовала несколько полотен с животными, похожими на людей. Тоже крупным планом, тоже шрамы. Но тут, наоборот, все в ярких тонах.
Я никогда не рисовала ничего подобного.
Мои картины одновременно ужасают меня своей мрачностью и завораживают деталями, которые я добавляю, будто находясь в трансе. Для меня эти лица и дома будто оживают.
И мне правда становится легче.
За месяц я написала двадцать три небольших полотна. Из меня так и шли идеи, и я воплощала их с такой скоростью и страстью, будто этот удивительный поток вдохновения мог оборваться в любой момент.
Днем в выходной я заканчиваю работу над очередной картиной, когда ко мне в дверь стучат. Бросаю кисть, натягиваю медицинскую маску на лицо и иду открывать.
– Привет! Мама тебе кабачки с дачи передала, – Света, соседка протягивает мне пакет с тремя большими кабачками.
– Спасибо, Свет. Проходи.
Я иду на кухню, убрать кабачки.
Мы со Светой иногда общаемся. Ей девятнадцать, у нее сейчас студенческая жизнь в самом разгаре, и мы как-то зацепились за эту тему профессоров и лекций, и немного сдружились.
– Новая картина? – голос Светы из комнаты.
Я захожу, когда она рассматривает полотно.
– Да. Что думаешь?
– Интересно. Так… загадочно, что ли. – Она оборачивается на меня. – Ада, слушай, ты должна их выставить!
– Даа… Договорюсь с одной из галерей, которые стоят у меня в очереди, – смеюсь.
– Очень зря ты так говоришь. И не нужна тебе никакая галерея. У нас в городе есть ярмарка мастеров. Видела? Такие на проспекте часто бывают.
– Видела.
– У нас как раз через неделю новая ярмарка. А я там не абы кто, а помощник организатора! – торжественно объявляет Света.
– Ухты. Это тебя от университета послали, что ли?
– Да. Была вакансия, и меня выбрали, как отличницу.
– Поздравляю.
– Ада, подай, пожалуйста, заявку. Там могут участвовать все желающие. А я обещаю выбить тебе место не на самом солнцепеке.
Я смеюсь.
– Спасибо. От такого не отказываются, – говорю с легким сарказмом, но на самом деле благодарна Свете, что ей вообще есть до меня дело.
Я приняла это предложение с легкостью, даже с азартом. Еще не зная, что именно на этой ярмарке меня ждет судьбоносная встреча, которая изменит все.
Глава 11
Ярмарка мастеров в самом разгаре. Я подала заявку и теперь сижу в удобном складном кресле прямо на проспекте. На улице уже легкая прохлада, но солнце еще щедро греет. Воздух наполнен ароматом вареной кукурузы от прилавка неподалеку. Вокруг роскошные деревья в ярких нарядах.
На мне легкое черное пальто, волосы убраны на правую половину лица.
С двух сторон от меня и напротив стоят прилавки других мастеров. Тут и вязаные куклы, и фигурное мыло, и сумки ручной работы.
Рядом разложены мои картины. Я сама ставила их на мольберты, которые подсуетилась и нашла для меня Света. Я крутила их и так и этак, чтобы падал солнечный свет, чтобы мазки маслом оживали и бликовали. И, кажется, получилось неплохо.
Люди проходят мимо, кто-то замедляет шаг, останавливается, наклоняет голову, рассматривает.
Подходит пожилая пара – женщина в бежевом свитере и мужчина в сером плаще нараспашку.
– Здравствуйте, а это вы писали? – спрашивает женщина, останавливаясь перед картиной с пустыней.
– Да, это моя работа, – улыбаюсь я.
– Какая глубокая тень… Это закат? – уточняет мужчина.
– Закат, – киваю. – Там я пыталась передать чувство одиночества, когда свет уже уходит, а ночь еще не пришла.
Они переглядываются, кивают и уходят, но в глазах остается интерес.
Я ловлю на себе взгляды, благодарю за вопросы, улыбаюсь каждому. Пусть сердце и сжимается каждый раз: вдруг кто-то разглядит, вдруг заметит уродливую часть лица за волосами.
Время тянется спокойно, размеренно.
Ближе к обеду подходит Света. На ней вязаное белое платье по колено и длинный красный шарф на шее. В руках два стаканчика кофе. Один она протягивает мне.
– Ну, как успехи? – спрашивает с улыбкой.
Я отпиваю горячий напиток.
– Продала одну картину, – говорю тихо, но в душе поднимается радость.
– Ого! И какую?
– Мужчина-зебра. Со шрамами на пол-лица. За семь тысяч.
Света одобрительно кивает:
– Помню ее. Классная! Я бы у себя дома такую повесила.
– Ты мне льстишь.
– Я говорю, как искусствовед, – возмущается она, театрально закатывая глаза.
Мы обе смеемся, и на мгновение все вокруг становится легким, будто я обычная девушка, без прошлого, без боли, просто художница, у которой сегодня случился маленький успех.
Мы со Светой еще немного болтаем, и она уходит обратно к организатору, чтобы продолжить работу.
За следующие два часа я ничего не продаю. Сижу, читаю Агату Кристи в мягкой обложке, и тут слышу какой-то повторяющийся звук, похожий на метроном.
Я поднимаю взгляд.
Высокий мужчина в графитовом классическом костюме идет, опираясь на черную трость с серебряной ручкой. Его фигура – уверенная, мощная: широкие плечи, прямой шаг, хоть и с легкой хромотой. Волосы темные, но с легкой благородной сединой у висков. Чуть отросшая борода подчеркивает волевой подбородок. Ему лет сорок на вид, может чуть больше.
Он идет мимо, но задерживает взгляд на моих картинах и подходит к прилавку. Я убираю книгу в сторону и выпрямляюсь, сидя в кресле.
Молчу.
Запах… я улавливаю его запах. Тонкие ноты табака и дорогого парфюма, сладость с горчинкой, как каштановый мед.
Он долго смотрит на картины, не торопясь. Его темные глаза бегают от одной к другой, задерживаются, будто ищут что-то.
Я машинально поправляю волосы, стараясь еще сильнее закрыть правую сторону лица. И тут же ловлю себя на мысли: его лицо кажется мне знакомым. Где-то я уже видела этот профиль, этот взгляд… Нет. Чушь. Я точно никогда не встречала этого человека. Просто странное ощущение.
– Ваши картины? – спрашивает он низким голосом.
И от мужчины исходит такая сила, такая густая энергия, что я практически физически ощущаю ее кожей. Волоски на руках встают дыбом.
Я киваю:
