Я другая.
Никогда не стану прежней.
Понравлюсь ли я им такой? Унылой и страшной. Сомневаюсь.
Я встречусь с ними, обязательно встречусь. Слухи о моей новой внешности тут же разнесутся между всеми знакомыми, но этого все равно не избежать.
Я сворачиваю на другую дорожку, которая идет вдоль большой клумбы, и чуть не налетаю на женщину.
– Простите, – резко останавливаюсь, чуть не столкнувшись с ней лбами.
Поднимаю на нее взгляд.
И узнаю.
Она тоже смотрит на меня.
– Адель! Ты?
Глава 10
– Наталья Валентиновна! Здравствуйте! – с улыбкой говорю я, но тут же зажимаюсь, опускаю голову, чтобы она не разглядывала мое лицо.
Правая часть спрятана за волосами, но, когда стоишь так близко, разглядеть несложно.
– Здравствуй, дорогая моя, – приветливо говорит моя школьная учительница русского, и по совместительству – мой классный руководитель. – Как ты тут? Я тебя тысячу лет не видела.
Наталья Валентиновна легонько касается моего плеча.
Такая добродушная, хотя в школе и была строгой.
– Нормально. Я жила в другом городе, недавно приехала.
– Ты в какую сторону? Туда? – указывает на выход из парка.
– Да.
– А я домой с рынка иду, – говорит она, показывая на большой пакет у себя в руках.
– Давайте, я помогу, – тянусь к ее пакету. – Вы же там же, где и раньше живете?
– Там же, – улыбается. – Да я донесу, он не тяжелый.
– Давайте все-таки я.
Забираю у нее сумку.
– Спасибо.
Наталье Валентиновне за шестьдесят. Невысокая, худая женщина с короткими черными волосами.
Мы вместе идем по тропинке. Учительница тактично ничего не спрашивает о моем лице. Может, и не разглядела, не знаю.
У нас с ней всегда были хорошие отношения. Наталья Валентиновна знает, что у меня рано не стало родителей. Когда это случилось, она сказала, что я могу обращаться к ней по любому вопросу, если мне будет нужна помощь. Она никогда не была равнодушной. Ни к детям, ни к школе. Только наш директор ее не любил. Уж не знаю за что, но он частенько ходил на наши уроки и потом критиковал Наталью Валентиновну на перемене.
Мы доходим до ее двора.
– Ты одна переехала? – спрашивает меня.
– Да. Когда дедушки не стало, решила, что буду жить тут.
– Соболезную, моя дорогая. А бабушка как?
– Она… ее тоже уже нет.
Учительница останавливается, вздыхает.
Смотрит на меня, и в ее взгляде я ощущаю одновременно сочувствие и поддержку.
– Зайдешь? Выпьем чаю. У меня никого дома нет. Муж на работе.
– Да.
Мы поднимаемся на пятый этаж на лифте.
Я впервые в гостях у Натальи Валентиновны. У нее небольшая однушка, довольно уютная, много вещей и комнатных растений.
Садимся на кухне. Я так и остаюсь в шляпе. Не готова ее снять.
Учительница достает чашки.
– А вы так и работаете в школе?
Она смеется.
– Нет. Хватит с меня. Я свой долг обществу отдала. На пенсии сейчас.
– Филипп Сергеевич, наверное, расстроился, что ему больше некого доставать.
– Не говори.
Она разбирает сумку и заваривает чай. Ставит чашки на цветастую клеенку с крошками от хлеба, которые остались, наверное, с завтрака. И садится рядом со мной на диванный уголок за столом.
– Чем ты занимаешься? – спрашивает.
– Я работала логистом, но недавно у нас весь отдел сократили. Пока у меня только подработка в клиентском сервисе банка на удаленке.
– Отвечаешь на звонки?
– В чате.
– И как? Нравится работа?
– Честно, так себе. Но выбора сейчас особо нет. Чтобы была хорошая должность, нужно работать из офиса, строить карьеру, выслуживаться перед начальством. У меня нет такой возможности.
Наталья Валентиновна отпивает чай.
– Помню, ты любила рисовать. Всегда в школе была очень творческая. Рисуешь еще?
– Да. Правда, сейчас реже. Почти перестала.
Тоже пью чай. Приятный, фруктовый.
– Тебе надо заниматься этим почаще. Не хочешь работу, связанную с рисованием? Можно в школу пойти, например. Учителем рисования. Если тебе в банке не нравится. Но там платят копейки. Ты, наверное, больше получаешь, – она машет рукой, как бы отметая собственную идею.
А я бы, может, и пошла в школу. Вот только там нужно будет показывать свое лицо. Не думаю, что меня возьмут, пугать детей. Да и зная детей, я только сильнее комплексовать начну.
Я перевожу дыхание и отпиваю еще чая.
Наталья Валентиновна накрывает мою руку своей.
– Ада, я тебя с детства знаю. Ты всегда была сильной девочкой. Не каждый взрослый справится с тем, что пережила ты. И ты не тот человек, кто будет сдаваться. Займись тем, к чему тянется душа. Пусть это просто хобби, пусть не приносит денег, но делай это хотя бы в удовольствие. Это знаешь, как помогает? Тебе полегчает, вот увидишь. Вернись к рисованию, если ты так его любишь. Не бросай.
– Я попробую, – улыбаюсь и поднимаю на нее глаза.
Теперь она точно видит мое лицо, потому что смотрит прямо на меня. Ее зрачки расширяются.
– Наталья Валентиновна… – я запинаюсь, в горле встает ком.
– Иди сюда, можно я тебя обниму?
И, не дождавшись ответа, она прижимает меня к себе.
От нее пахнет сладкими духами, будто из тех, что делали еще в советском союзе. От нее всегда так пахло.
– Все будет хорошо. Слышишь? – говорит она, выпуская меня из объятий.
Я киваю.
Мы еще полчаса сидим за чаем.
Конечно, мне приходится объяснить, что со мной случилось. Но я прошу учительницу не рассказывать никому об этом. Не знаю, насколько она сдержит свое слово. Мужу, наверное, точно расскажет. Но, буду надеяться, что до одноклассников слух не дойдет так скоро.
Я выхожу от нее в смешанных чувствах. С одной стороны, снова разворошила рану, которая никак не заживает. Зато с другой, Наталья Валентиновна меня вдохновила. Мне захотелось снова взяться за кисть. Пусть мои картины никто не покупает. Но мне же это нравится. Возможно, если я буду рисовать, мне и правда станет легче.
Я возвращаюсь домой и почти сразу сажусь за мольберт.
Проходит месяц.
На улице начало сентября. Погода еще летняя.
Я продолжаю работать на удаленке, денег хватает на еду и коммуналку. В свободное время рисую картины.
Они… стали другими.
Более мрачными, в архитектуре появились детали, которых не бывает в обычной жизни. На одной картине здание как бы окутывают темные щупальца. На другой – городской парк изображен перевернутым, и цветы в клумбах все черные и синие.
Еще я стала рисовать людей. В основном лица крупным планом. Несовершенные лица. С порезами, шрамами. Их ведь так много. Таких людей. Идеальная кожа зачастую только у актеров на экране. А в жизни… все мы другие. Настоящие.
Еще я нарисовала несколько полотен с животными, похожими на людей. Тоже крупным планом, тоже шрамы. Но тут, наоборот, все в ярких тонах.
Я никогда не рисовала ничего подобного.
Мои картины одновременно ужасают меня своей мрачностью и завораживают деталями, которые я добавляю, будто находясь в трансе. Для меня эти лица и дома будто оживают.
И мне правда становится легче.
За месяц я написала двадцать три небольших полотна. Из меня так и шли идеи, и я воплощала их с такой скоростью и страстью, будто этот удивительный поток вдохновения мог оборваться в любой момент.
Днем в выходной я заканчиваю работу над очередной картиной, когда ко мне в дверь стучат. Бросаю кисть, натягиваю медицинскую маску на лицо и иду открывать.
– Привет! Мама тебе кабачки с дачи передала, – Света, соседка протягивает мне пакет с тремя большими кабачками.
– Спасибо, Свет. Проходи.
Я иду на кухню, убрать кабачки.
Мы со Светой иногда общаемся. Ей девятнадцать, у нее сейчас студенческая жизнь в самом разгаре, и мы как-то зацепились за эту тему профессоров и лекций, и немного сдружились.
– Новая картина? – голос Светы из комнаты.
Я захожу, когда она рассматривает полотно.
– Да. Что думаешь?
– Интересно. Так… загадочно, что ли. – Она оборачивается на меня. – Ада, слушай, ты должна их выставить!
– Даа… Договорюсь с одной из галерей, которые стоят у меня в очереди, – смеюсь.
– Очень зря ты так говоришь. И не нужна тебе никакая галерея. У нас в городе есть ярмарка мастеров. Видела? Такие на проспекте часто бывают.
– Видела.
– У нас как раз через неделю новая ярмарка. А я там не абы кто, а помощник организатора! – торжественно объявляет Света.
