Тишина повисла на секунду.
А потом во мне что-то взорвалось.
Не просто возмущение, а чистая, белая ярость, какой я не чувствовала даже к своему бывшему, когда узнала про его «молодую и перспективную».
«Слить». «Холост». «Без жены и детей».
Моя профессиональная, дизайнерская часть мозга тут же нарисовала яркую картину: стая мелких, испуганных шакалов, решивших принести в жертву самого большого и сильного волка, потому что он «не вписывается в коллектив».
Психология дешёвого офисного интриганства!
Это же нарушение всего!
Трудовой кодекс (наверное), мужская солидарность (точно), и просто базовое человеческое «так не поступают»!
– Да они просто… идиоты! – вырвалось у меня, и я с таким сильным чувством поставила чашку на стол, что чай выплеснулся, образовав на столешнице лужицу, похожую на маленькое озеро ярости.
Я вскочила за тряпкой.
– Захар, это не друзья, а предатели! Вам надо было им в бубен дать! Это же дискриминация по семейному положению! Чудовищная несправедливость! Они что, думали, у вас нет чувств, амбиций, что вы просто одинокий поплавок, которым можно пожертвовать?
Я вытерла стол с таким остервенением, будто стирала с лица земли тех самых «друзей».
Он молча наблюдал за моей тирадой, и в его глазах мелькнуло что-то… удивлённое?
Нет, скорее, осторожно-оценивающее.
Как будто он не ожидал такой бурной реакции.
– Кстати, а кем вы на Севере работаете? – спросила я, садясь обратно и пытаясь вернуть беседе более спокойное русло.
Хотя внутри всё ещё бушевало.
Он проигнорировал мои эмоции, как шум ветра за окном.
– Я гляциолог.
Я удивлённо уставилась на него.
– Гля… кто? – не поняла я. Прозвучало как-то… сложно.
– Полярник, – сказал он небрежно, как будто это одно и то же.
Я покачала головой.
Нет, милый мой викинг, так не пойдёт.
Если уж выкладывать историю, то выкладывать до конца.
– Нет, это вы обобщили. И всё-таки, кто такой гля… боже, я это не выговорю. Слишком много согласных подряд, у меня язык сломается.
Он взглянул на меня, и в его глазах, кажется, мелькнула искорка чего-то, очень отдалённо напоминающего иронию.
– Гляциолог, – повторил он с той же терпеливой чёткостью, с какой объяснял мне про взрывоопасность золы в трубе. – Я учёный. Изучаю ледники, снежный покров, всё, что связано со льдом и снегом.
Мои глаза расширились.
Вот это да!
Мой мозг тут же услужливо нарисовал картинку: он, в меховой шапке, стоит на фоне сияющего ледника с каким-то супер-прибором в руках.
Очень в духе брутального журнла «National Geographic».
– Вот это да-а-а! – выдохнула я с искренним восхищением. – Очень… романтичная профессия!
Захар взял со стола ещё бутерброд с икрой, внимательно его осмотрел, как редкий геологический образец, и прежде чем поглотить целиком, бросил:
– Никакой романтики. Только лёд и холод.
«И предательство», – мысленно добавила я, глядя на его суровый профиль.
Но вслух не сказала.
«Ну ничего, – решила я, наливая ему ещё чаю. – Теперь у него есть я. Пусть и в роли несколько истеричной, но очень возмущённой защитницы».
Это было лучше, чем ничего.
И определённо лучше, чем те шакалы-друзья.
Пока Захар молча, с достоинством медведя, поглощал бутерброды, мой мозг, освободившись от первой волны ярости, переключился на аналитический режим.
Со скоростью суперкомпьютера я начала раскладывать его по полочкам.
Профессия: гляциолог.
Круто? О, да!
Сложно? Однозначно!
Подразумевает супер-мозги, железную дисциплину и, наверняка, нехилую зарплату (ледники-то изучают не за спасибо).
Один балл есть.
Внешность: ну, тут без комментариев.
С таким можно на обложку журнала «Выживай стильно» или «Дикие мужчины планеты».
Плюс ещё два балла.
Характер: точно не болтлив.
В наше время вселенского трёпа – это не минус, а роскошь.
Работящий. Дом отогрел, машину вытащил, воду вернул.
Верный? Уверена, что да.
Такие обычно если слово дают, то держат.
И если уж полюбят…
Ой, что-то мне стало жарко.
Плюс три, четыре, пять… сразу плюс все десять баллов.
Вывод: индивид ценный.
Редкой породы.
И главное – он в природе одинок!
Моя внутренняя женщина, которая обычно тихо плакала в уголке под депрессивные треки, вдруг воспряла, потёрла ручки и принялась строить воздушные замки.
Какие у нас могли бы быть дети?
Высокие, с умными глазами и талантливые.
Я даже вздохнула, представив мальчика с папиными льдистыми глазами и девочку с характером.
От этих сладких грёз меня оторвала необходимость быть хозяйкой.
Я поёрзала на стуле, стараясь говорить мягко, заботливо, как учат в журналах про то, как «растопить сердце холостяка».
– В доме три спальни и гостиная с диваном, – затараторила я сладким, сиропным голосом. – После чая выберем вам… кровать? Ну, и одежду дам. А ещё бы вам в душе согреться… Всё-таки столько времени на холоде. Баня есть, в анне было бы круто пропарить вас, но её топить надо, это долго, да и я не умею. Ах, да! – я всплеснула руками. – Я ещё тут лекарства свои проверила. У меня и противовирусные есть, и антибиотики, и витамины… Можно для профилактики принять и…
Мой лепет о профилактике гриппа и выборе постельного белья был внезапно прерван.
Захар медленно, почти не глядя, накрыл мою суетливую руку, лежавшую на столе, своей большой, широкой ладонью.
Тепло сухое, почти жаркое, исходило от его кожи.
И тяжесть была приятная, успокаивающая.
Я умолкла на полуслове, как будто кто-то выдернул шнур из розетки.
– Юля… – произнёс он тихо.
Имя на его губах звучало иначе. Глубже. Серьёзнее.
Я подняла на него глаза.
И всё.
Провалилась. В эти глаза цвета северного неба.
Голубые, пронзительные.
Они смотрели прямо в душу, обходя все мои дурацкие защитные механизмы.
Что-то внутри дрогнуло и растаяло с противным, сладким щелчком.
О нет. Гормоны, предатели! Я давно без мужской ласки! Не сейчас! Это неспортивно! Валите прочь!
– Что? – выдохнула я сипло, чувствуя, как по телу разливается тепло, никак не связанное с камином.
– Всё хорошо, – сказал он, и его палец чуть дрогнул на моей руке. – Спасибо за заботу. Вы и так сделали для меня… невозможное. А спать я лягу в гостиной. За камином пригляжу, дров буду подкладывать.
Это невозможно просто.
Человек с другой планеты.
Только что пережил предательство, замерзал насмерть, а теперь беспокоится о том, чтобы в моём доме было тепло, и скромно предлагает спать на диване, как какой-то викторианский герой.
Таких не бывает!
Их выводят в секретных лабораториях или лепят где-то далеко, за полярным кругом?!
Внутренняя сирена взревела на полную катушку: «НАДО БРАТЬ! СРОЧНО! ПРЯМО СЕЙЧАС! ПРИСТЕГНИ ЕГО К ДИВАНУ ИЛИ ПРИЖМИ ЧЕМ ПОТЯЖЕЛЕЕ!»
– Э-э-э… Хорошо, – прошептала я, пытаясь заглушить этот вой. – Я тогда постелю на диване. Принесу подушки, одеяло. Бельё и полотенца я из дома привезла…
– Спасибо, – повторил он, и в этом слове вдруг прозвучала такая глубокая, одинокая грусть, что у меня сердце сжалось в тугой, болезненный комок.
Он сидел, сгорбившись, этот великан, смотрел куда-то внутрь себя, и всё его тело говорило об усталости и боли.
И я не выдержала. Совсем.
Я не думала.
Я вскочила со стула.
Он поднял на меня удивлённый взгляд.
Я сделала два шага, подошла к нему вплотную.
Его дыхание стало чуть чаще.
И тогда я взяла его лицо в ладони.
