– Ты голодный? – спрашиваю, поглядывая на пакет.
– Нет, это тебе привез.
– Ну и все. На связи…
Ухожу скорее.
– Ясминка…
– Чего?
– А как ты позвонишь, если у тебя нет моего номера? – растерянно спрашивает Фидель.
– Справедливо. – Возвращаюсь и стискиваю горшок. – Записывай.
Приходится продиктовать ему цифры.
Наконец-то распрощавшись с потенциальным мужем, поскорее захожу в метро и еду к бабе Тасе. Из-за встречи на автовокзале пришлось отложить свой визит к ней.
– Ясик, ау! – кричит она из комнаты, когда открываю дверь.
– Здравствуйте! – ору так, что у самой уши закладывает.
– Ясик… Ау!
Ставлю цветок на стул в прихожей и снимаю кеды. Баба Тася всю жизнь проработала на камнедробильном заводе, поэтому глуховата на оба уха. В моей картотеке так и значится: «Ау-ди».
Останавливаюсь в дверном проеме и машу ей. Тепло улыбаюсь. У одиноких стариков нет в жизни больше радости, чем мой приход. Поэтому плохое настроение стараюсь оставлять в подъезде.
– Здравствуйте. Как ваши дела? – интересуюсь.
– Да погода-то нормально. Я ведь утром в магазин ходила. Все купила, Ясенька. Ты мне ужин свари…
– Конечно, – уже отправляюсь на кухню, а потом вспоминаю про пакет, одиноко стоящий у порога.
– А хотите бешбармак? – снова заглядываю в комнату.
– Башмак? – она удивляется.
Вздыхаю.
– Сейчас сделаю… – тащусь на кухню, выкладываю гостинцы и разогреваю ужин для бабы Таси.
– Вот, – ставлю перед ней тарелку. Аромат насыщенный, мясной. Ей должно понравиться. – Это наше… татарское…
– Январское? – пугается она.
Сентябрь ведь.
– Татарское! – кричу и смеюсь. – Ешьте. Очень вкусно…
– Грустно? – переспрашивает.
– И грустно тоже… – вздыхаю и сажусь напротив. – Снова у вас батарейка в слуховом аппарате села? Завтра новую занесу.
Молоком наполняю стакан.
– Выпейте вот.
– Гадость какая-то, – баба Тася смешно морщится и вытирает губы рукой. – Воняет чем-то.
– Козой, наверное… – смеюсь и подношу бутылку к носу. – Может, скисло по дороге?
– Что обвисло? – снова не слышит.
– Ешьте давайте, – складываю руки на столе. – Я посуду помою и домой поеду. Поздно уже…
Она ест. Вроде нравится. Вот и славненько.
Разобравшись с грязной посудой и наскоро вымыв пол, снова в обнимку с цветком несусь к метро.
– Как назвать тебя? – шепотом спрашиваю у фиолетового, одиноко болтающегося цветка уже в вагоне. – Будешь Лютиком. Если ты не против, конечно.
Растение монотонно кивает. Соглашается.
– Сейчас отнесу тебя домой. Сильно там не пугайся. У нас всегда шумно. У меня целых четыре старших брата, и они все женатые. И все живут с нами, вместе со своими детьми. Но я тебя в комнате спрячу, обещаю. И в обиду никому не дам. Главное тебя Альмирке не поручать. Это жена Шамиля. У нее руки знаешь какие?.. Если она готовит, то даже хеликобактер дохнет…
Добравшись до дома, осторожно разуваюсь и на цыпочках иду в свою комнату, но в спину прилетает точный татарский удар словом:
– Стоять!..
– Пап, – оборачиваюсь и мило улыбаюсь. – Привет…
Отец у меня тоже небольшого роста. У него темные волосы, огромные черные глаза и густые усы. Типичный татарин, как и я.
– И что на этот раз?.. – Он дышит шумно.
– На стариках зарабатывает, отец, – быстро нахожу брак в заводских настройках Фиделя. – Не мое это!.. Ты ведь знаешь, как я к подобному отношусь.
– Знаешь что, кызым[3 - Дочь (татар.)]? – он смешно подтягивает трико и хмурится так, что свет в доме моргает, а из гостиной выглядывают четыре пары глаз – мои племянники. – Больше ты меня не проведешь. Либо выходи замуж за Фиделя, либо… уже хоть за кого-нибудь выходи!.. – орет.
– Почему я вообще должна обязательно выходить замуж? – тоже срываюсь.
Лютик испуганно дрожит в руках.
– Я ей кояшым[4 - Солнышко (татар.)], я ей ?ил?к[5 - Ягодка (татар.)], а она нос воротит. Устал я, Ясмина. Устал. Выходи за кого хочешь. Хоть… за лешего! Хоть за водяного! – рычит отец.
– Как вы меня все достали! – кричу в потолок. Так громко, чтобы даже курицы в курятнике услышали.
Топая, бегу в свою комнату и закрываю дверь на ключ.
– Ну, кояшым, – аккуратно ставлю Лютика на прикроватную тумбочку и смотрю в окно. – Будет тебе Водяной, ?ил?к!.. Будет!..
Глава 5. Ясмина
Степанида Андреевна тяжело вздыхает и, надвинув на глаза очки, смотрит в старенький экран компьютера. В ее кабинете, как всегда, высятся стопки папок с отчетами по участкам и пахнет чем-то вроде корвалола.
Осознание, что сегодня к этому аромату причастна я сама, заставляет в очередной раз почувствовать себя виноватой. Хотела ведь как лучше. Всегда так хочу, но сталкиваюсь с реальностью, в которой люди совсем не одуванчики. Чаще – борщевики.
Медленно считаю до пяти.
Один, два, три, четыре, пять… и иду сдаваться.
– Можно? – аккуратно стучусь.
Начальница отвлекается и строго прищуривается.
– Что ты там полчаса отираешься, бедовая? – ворчит она и зовет приглашающим жестом. – Гони сюда.
– Здрасте, Степанида Андреевна, – выдыхаю с облегчением, снимаю бомбер и сажусь на краешек стула.
Вытянув ноги, жду страшной кары.
– Ну?
– Что? – шепотом спрашиваю.
– И чего ты до нее докопалась?
– До Вероники Робертовны? – Потираю нос.
– До нее… До Каргапольской!.. Чем ты ее допекла, что она на тебя пожаловаться аж в Администрацию Президента дозвонилась? Спасибо, что не самому… – кивает наверх. – Рассказывай давай.
Мнусь.
– У Вероники Робертовны преддиабет… а она пятую конфету с чаем лопает, – встаю, потому что этот факт меня возмущает. – Что же я, молчать должна?.. Как можно к своему здоровью относиться настолько безалаберно? Ну скажите, я ведь права?
– Сядь, эндохренолог чертовый! – велит строго Степанида Андреевна. – Отписываться теперь будем… Бери лист… Пиши, что расстройство у нее… психиатрически-психологическое. И возрастное!..
Я тут же смягчаюсь.
– Она в целом нормальная, – возражаю. – Мы в итоге договорились на крекер. Не знаю, что на нее нашло… Напишу, что конфликт исчерпан.
Степанида Андреевна смотрит на меня пристально, затем снимает очки и устало потирает переносицу.
– Ох, Набиева, и долго это будет продолжаться?
– Не знаю, – честно признаюсь, сжимаю ручку и жалобно всхлипываю. – Я вроде стараюсь к каждому с душой, помогать, часто даже сверх инструкции.
– А не надо сверх инструкции. Сверх инструкции запрещено инструкцией!
– Так она все равно не видит. Сверху-то… – мягко улыбаюсь.
Но Степанида не сдается.
– Я тебе сколько раз говорила, Ясмина?
– Много.
– Зла не хватает, что ты такая добрая!
Эту фразу здесь я слышала сотню раз.
– И что теперь будет? – окончательно расстраиваюсь.
Последствия ведь не заставят себя ждать.
– Отвоюем, – Степанида Андреевна бьет кулаком по столу. – Схожу сама к старой карге. Быстро узнает, что такой настоящий соцработник! Без намордника.
– Не надо, – смеюсь и начинаю писать шапку объяснительной. – На чье имя?
– На имя мэра. О, кстати, я же забыла, Ясминочка. В проект тебя взяли, – начальница находит в завалах на столе пухлый белоснежный конверт. – Сам мэр. Наш Константин Олегович.
– Что еще за проект? – пугаюсь.
От администрации хорошего не жди. Либо на субботник подпишут, либо что еще похуже.
Тяну отрывную ленту и заглядываю внутрь.
«Горько. Одобрено нейронкой».
– Поздравляем, – читаю надпись на открытке. – Вас выбрали для участия в первом государственном проекте, направленном на восстановление и поддержание семейных ценностей.
Хмурюсь и смотрю на начальницу.
– Читай-читай, бедовая.
– Для участия в проекте вам необходимо выйти замуж… Они там в администрации с ума посходили? – шиплю.
Степанида Андреевна поднимает руки.
– Я тут ни при чем.
