– Не верите вы в наших ученых, – криво усмехнулся Лобачевский.
– А вы никогда не задумывались, отчего они так себя ведут? Ведь вы согласны со мной по части их поведения? И не только ученые. Куда ни плюнь – обязательно на такого попадешь.
– Согласен, – после некоторой паузы ответил Николай Иванович. – Но почему? Не понимаю.
– Ответ на поверхности. Даже вот я выучил французский язык прежде русского. И так у нас повсеместно. Мы умом, – постучал Лев Николаевич по голове, – не воспринимаем это все своей Родиной. Мы все там, в Кельне, в Париже, в Вене, во Флоренции… А здесь просто далекая колония с суровым климатом, которая деньги приносит. Глухая деревня. Как здесь может что-то славное родиться? – криво усмехнулся молодой граф.
– Ну знаете ли, молодой человек! – возразила Пелагея Ильинична.
– А он прав, – хмуро возразил супруге Владимир Иванович. – У нас только и разговоров, что о делах в Париже. А тут лишь прибытки, недоимки и навары. Вон даже супруг вашей подруги, Анны Евграфовны, что погрузился с головой в дела губернии. Мыслит, как ее устроить благостнее. А его изыскания кажутся людям смешными, вызывая в лучшем случае жалостливые улыбки. Хотя он старается и о городе печется. Однако понимания не находит…
– Милый друг, – с хорошо заметным металлом в голосе произнесла Юшкова, – давайте не будем обсуждать подобные вопросы в этом доме.
Лобачевский усмехнулся.
– Вот видите, Николай Иванович? – расплылся в широкой улыбке молодой граф. – Так что не унывайте и пишите, например, Гауссу. До меня доходили слухи, будто он и сам интересуется неевклидовой геометрией, но опасается.
– Ну что же, господа, – произнес Лобачевский, вставая, ибо дальнейшая беседа его уже не интересовала. – Я вынужден вас оставить. И могу сказать, что приятно удивлен. Можете считать, что Лев Николаевич прошел собеседование и уже зачислен на физико-математический факультет казеннокоштным[17]. Я о том сегодня же дам распоряжение…
С чем и удалился, формально раскланявшись.
– И как это понимать? – спросила Пелагея Ильинична у племянника.
– Милая моя тетушка, а разве есть разночтения? – улыбнулся ей Лев Николаевич. – Мы с братом Коленькой, видимо, будем учиться на одном факультете. Вы этому не рады?
Тетушка нервно дернула щекой.
– А как же карьера дипломата? – осторожно поинтересовался Владимир Иванович.
– Я едва ли подхожу для дипломата, – пожал плечами молодой граф. – Мне, признаться, до сих пор стыдно за ту выходку с Эдмундом Владиславовичем.
– И только за нее? – поинтересовался дядюшка с озорным взглядом, видимо, уже знал о той драке с деловыми. – Может быть, вы желаете выбрать себе военную службу?
– Я, право слово, не осилю. Мне лучше вообще горячительным не увлекаться. А какой же гусар без пуншу или шампанского? Вот. Опять напьюсь и чего-нибудь устрою, генералу в морду дам. С меня станется. На сем карьеру свою и завершу.
– Ой ли? – прищурился дядя, который, видимо, уже раскусил ту уловку племянника.
И Лев Николаевич, желая уклониться от опасной для него темы разговора, начал уводить ее в сторону анекдотами, продолжив тему Шерлока Холмса, только более натурно, если можно так сказать.
Впрочем, дядя особенно и не давил.
Так – слегка подурачился.
Тетушка же была молчалива как никогда. Потому как ее непутевый племянник расстроил все планы, что она с таким усердием возводила. Ведь действительно с таким характером не стоит идти в дипломаты. Да и разговор его с Лобачевским выглядел очень странным…
Лев же после завтрака решил прошвырнуться по магазинам и прицениться. У него появились кое-какие мысли на тему того, как раздобыть достаточно большие деньги для должной самостоятельности. Ни казенный кошт на учебе, ни содержание от тетушки, ни тем более подарки любовниц его не радовали от слова совсем. Он хотел сам. Все сам… Гордость и предубеждение…
Глава 5
1842, мая, 2. Казань
Пелагея Ильинична стояла у окна и наблюдала за племянником.
За Львом.
Ну а за кем еще?
Он как раз возился сейчас в своей импровизированной химической лаборатории на заднем дворе особняка. Навес, столик, какие-то крепежи и стеллажи. Все настолько наспех и ненадежно, что ей казалось – ей-ей обвалится.
В особняке она ему химией заниматься не разрешила, вот он на улице и разместился. Хотя и против этого Юшкова была поначалу. Но супруг настоял, дескать, он переговорил со знакомыми, и они подтвердили вдохновленность Лобачевского. Так что в этой накаляющейся обстановке они вполне могли потерять племянника – Николай Иванович его бы даже у себя поселил, если бы не пробил Леве полный пансион при университете.
Подействовало.
Тетушка перестала бухтеть и в известной степени самоустранилась. Выпускать из рук перспективного племянника ей не хотелось. А в том, что этот «гадкий утенок» уже явно превращался в «красивого лебедя», она сообразила. Хотя и удивилась немало. Ведь в письмах покойной сестрицы, в бытность ее опекуном, именно Лев оценивался слабее всего…
– Вы думаете, что из этого выйдет что-то толковое? – спросила Анна Евграфовна, которая вот уже час как гостила у них в особняке. И теперь, стоя у окна, они с тетушкой наблюдали за тем, как молодой граф возится с чем-то во дворе.
– Признаться, я даже понятия не имею, что он делает и зачем. Спросила, но он как-то слишком мудрено ответил.
– А что он купил для этих дел?
– Вы разбираетесь в химии? – немного удивилась Юшкова. – Впрочем… – Чуть помедлив, она извлекла непонятно откуда небольшой листочек, сложенный в несколько раз, и протянула своей товарке.
Та его развернула и внимательно пробежала глазами по строкам:
– Ничего не понимаю.
– Супруг так же сказал. И не только он. Я обратилась к директору первой гимназии за советом.
– Очень приятный мужчина, – кивнул Шипова. – И что же? Он не прояснил ситуацию?
– Собрал консилиум, но ничего не вышло. Вся беда в том, что они лишь разводили руками. Из этого набора, – потрясла она листком, который вернулся к ней, – они вычленили несколько опытов. Да только оставались при этом незадействованные… хм…
– Реагенты?
– Они самые, – кивнула Юшкова. – Так что я жду итогов с изрядным нетерпением.
– И давно Лев уже занимается этим?
– Со вчерашнего дня. Сначала возился с серной кислотой и селитрой, а потом еще и с ватой. Сегодня с утра, как сказывали слуги, поджигал что-то. Сейчас же что-то мешает и переливает. Вон бутыли с угла стоят. Там ацетон и касторовое масло.
– М-да… – покачала головой Анна Евграфовна, отхлебнула чая и решила сменить тему. – Вы знаете, что он намедни явился к Карлу Генриховичу и заплатил за чтение выданных ему журналов?
– Заплатил?
– Три рубля. Тот больше взять не решился. Разрешив ему подержать их у себя еще два месяца сверх оговоренного.
– А не продешевил ли наш торговец? – усмехнулась Юшкова.
– Он вообще брать денег не хотел, опасаясь моего гнева. Но ваш племянник пообещал ему ноги переломать, и Карл Генрихович решил не искушать судьбу.
– Что-то мой мальчик слишком часто стал распускать руки, – скривилась тетушка. – Сначала эта ужасная история с Эдмундом Владиславовичем. Теперь это.
– А вы разве не слышали об истории на Оренбургской дороге?
– Нет. А что там произошло?
И графиня Шипова пересказала. Коротенько, минут на пятнадцать. Благо, что она заплатила очень немаленькие деньги и сумела восстановить историю в деталях.
– О боже! – ахнула Юшкова в который раз, качая головой. – Не могу поверить, что это мой племянник! Отчего же он нам ничего не сказал?
– Так он никому ничего не сказал. Но делом заинтересовалась полиция, все ж таки нападение на графа. И судя по всему, с нашим польским другом все вышло совсем не случайно.
– Лева же всегда был таким паинькой…
– Был… Люди порой меняются, – пожала плечами Анна Евграфовна. – Может, он так тяжело переживает гибель родителей? Это объяснило бы ту гордость, злость и обиду, с которой он воспринимает мою помощь.
– Сложно сказать… Машенька мне рассказывала, будто с ним какой-то приступ случился в дороге. С тех пор сам не свой. Они его не узнают. И с их болонкой тоже какая-то беда. Раньше она больше с Машенькой ходила, а Леву чуралась, теперь же шагу от него не отходит. Вон поглядите, – кивнула Пелагея Ильинична на небольшую белую собачку.
– В церковь ходили?
– А что там сказать? Непутевый племянник взялся за ум? Тем более что сам Лева исправно посещает службу каждое воскресенье. Все чин по чину. О чем спрашивать? На что сетовать?
– Действительно, – улыбнулась Анна Евграфовна.
– Другое дело, что он отдалился от всех и как-то замкнулся. Раньше болтал без умолку, утомляя всех своими рассуждениями о морали. Сейчас же если и говорит, то либо шутку какую, либо по делу. Вставать начал ни свет ни заря. Читает много. Упражняется. Коленьку этим увлек. Теперь они оба на завтраке воняют как портовые грузчики.
– А что за упражнения такие?
– Увы, выяснить мне пока не удалось. Хотя я особо и не пыталась. Лева же при попытке расспросить отшучивается в своей обычной манере, а Коля, насупившись, молчит.
– Какие-то новые шутки?
– Может, и новые, а может, он уже их где-то сказывал. Мне это не ведомо. Истории про мальчика Вовочку. Да порой они такие пошлые, что вгоняют меня в краску, а Владимир Иванович смеется, аки молодой жеребец, – ему такая пакость по душе.
– Что же он такого говорит? – усмехнулась графиня.
– Даже не хочу повторять.
– Прошу вас, мне очень интересно.
– Нет. Сие постыдно.
– Пелагея Ильинична, – с легким сарказмом на лице произнесла Анна Евграфовна. – Разве могут быть между подругами какие секреты?
– Ну-с… извольте. Как-то на занятии учитель спросил у Вовочки, отчего людей больше, чем обезьян. И он ответил… к-хм… – Пелагея Ильинична покраснела.
– Что же он ответил?
– Будто на деревьях нету никаких удобств для исполнения супружеского долга…
Так и болтали.
Надо сказать, что анекдоты сыпались из Льва Николаевича как из рога изобилия. Он в прошлую жизнь и не думал, что их столько знает. А от него и по всей Казани расходились.
Впрочем, сейчас это его волновало в меньшей степени.
Более-менее все взвесив, он решил действовать. Оттого и торопился с этим нитролаком, который хотел «продать» как быстросохнущую, водостойкую краску. Да, несовершенную. Однако в здешних реалиях никаких аналогов не существовало.
Точного рецепта он не знал, поэтому решил действовать в лоб. Нитролак – это что? Раствор нитроцеллюлозы. Раствор в чем? Вероятно, в ацетоне. Тот запах, известный ему с детства, очень на это намекал. Нужно найти целлюлозу, нитровать ее смесью азотной и серной кислоты. Растворить. И подмешать пигмент – ту же сажу.
Ну и что-нибудь еще. Например, масло касторовое. Лев точно не помнил: нужно оно или нет, оно на первый взгляд оно подходило на роль пластификатора. Да и ничего другого, хотя бы условно подходящего не имелось…
Наконец, закончив и все проверив, молодой граф перелил во флакон краску и отправился в гости по одному заранее выбранному адресу. Хотя и приведя себя в порядок. Все же ехал на переговоры…
– Господа, – произнес Лев Николаевич, кивнув и входя в залу, где его встречали Петр Леонтьевич Крупеников и его брат Александр.
– Лев Николаевич, рады вас видеть, – осторожно произнес старший.
Эта эмоциональная реакция не укрылась от гостя, который, впрочем, вида не подал. Прошел ближе и поставил на небольшой столик свою флягу. После чего сделал два шага назад.
– Что сие? – хмуро спросил старший брат и глава семейного бизнеса[18], созданного его отцом.
– Быстросохнущая водостойкая краска. Цвет может быть любой. На солнце за год портится, растрескиваясь. Но если в помещении использовать, то продержится дольше.
– К-хм… А мы тут при чем? – осторожно осведомился Петр Леонтьевич, все еще напряженный.
– Вот не надо со мной играть. Не надо, – максимально холодно и жестко, насколько смог, процедил Лев Николаевич, глядя исподлобья на главу этого семейного бизнеса – в глаза, точнее, куда-то в точку на затылке. – Где вы этих придурков закопали? – спросил он, заметив, как эти двое вздрогнули, а глазки их забегали. – Впрочем, неважно. Все проверите, – кивнул он на флакон. – Обдумаете. И прошу в гости – поговорим. Пигменты можно в широком ассортименте использовать, но надо проверять на их поведение при полимеризации. Объем выпуска зависит от вложений.
Выдержал паузу.
И, кивнув на прощанье, вышел.
Братья же переглянулись и одновременно потянулись к верхним пуговицам на одежде, чтобы их расстегнуть. А то очень уж душно стало.
– Дерзкий, – произнес младший.
– Откуда только он узнал? – нервно сглотнув, задал риторический вопрос Петр.
– Он не пошел в полицию. И даже не обратился к графине Шиповой. А мог. Несколько слов – и ее супруг сотрет нас в порошок.
– Ради любовника жены? – усмехнулся старший.
– Дурак ты, – буркнул Александр.
– ЧТО?! – взвился Петр.
– Ты старший, и решать тебе, – примирительно поднял руки младший брат. – Но послушай меня сейчас ОЧЕНЬ внимательно. Шипов только недавно стал военным губернатором, и ему надобно как можно скорее показать царю-батюшке, какой он молодец. Смекаешь?
