Михаил Ланцов "Железный лев. Том 1. Детство"

– Стой! Стой! Я все скажу! Все!

– Кого вы ждали? – продолжая являть всем своим видом радушие, поинтересовался граф.

– Никого! Честно! Просто решили закинуть невод – вдруг кто попадается? Мы сегодня и не хотели выходить. Черт дернул!

– Экий колючий ершик вам попался, – хохотнул Лев Николаевич.

– Да кто же знал?! В жизнь бы не связались!

– Врешь… Как есть врешь.

– Вот те крест! – истово перекрестился хромой.

– Рабинович, вы или крестик снимите, или трусы наденьте, – хохотнул Толстой. – Какой крест? Ты людей шел грабить! Все твое сродство с крестом только в том, что вас с дружками на нем надобно распять по обычаям древнего Рима. А ты мне тут кресты бьешь. Совсем стыд потерял!?

– Мамой клянусь! Чем угодно!

И тут раздался свист с топотом.

Лев Николаевич обернулся на звук и недовольно покачал головой. Городовой с группой рабочих бежал. Видимо, кто-то сообщил, а может, крики услышал и был недалеко.

– Ладно. Будете должны, – тихо, но достаточно разборчиво произнес он.

– Что должны? – не понял хромой.

– Жизнь. Я не люблю, когда меня пытаются ограбить или тем более убить. Как оклемаетесь, пришлете старшего – поговорим.

После чего направился максимально спокойной походкой к тому городовому, отбросив нож в сторону. Сделал несколько шагов и остановился, стал ждать.

– Что здесь происходит!? – запыхавшись, выпалил служилый, когда наконец добрался.

– Как звать? – жизнерадостно поинтересовался Лев Николаевич.

– К-хм… – замялся городовой.

Картина, которая открылась перед его глазами, была насквозь странная. Четверо «деловых» лежали в неприглядном виде. Словно их отделали кабацкие вышибалы, оторвавшись на всю широту своей души.

А перед ним стоял какой-то незнакомый хлыщ. Молодой. Быть может, очень молодой, хоть и рослый. Но явно из благородных, судя по одежде и рукам, не привыкшим к физическому труду. И у него лицо было слегка забрызгано кровью – мелкими такими, чуть приметными капельками. Вывод напрашивался сам собой, однако он не укладывался в голове городового. Он просто не мог себе представить, чтобы этот хлыщ смог так «отоварить» эту четверку. Да и подельники их явно где-то были.

– Городовой это наш! – выдал кто-то из рабочих. – Федор Кузьмич.

– Федор Кузьмич, что же это у вас тут происходит? – все так же улыбаясь, поинтересовался мужчина. – Средь белого дня людей бьют. Непорядок.

– А вы кто такой будете? – нехорошо прищурившись, поинтересовался городовой.

– Граф Лев Николаевич Толстой.

– Оу… хм… – несколько растерялся он.

В его представлении такие персоны своими ножками вот так по подворотням не ходят. Все в колясках. А тут еще и в одиночку.

– А… хм… это… – пытался как-то повежливее сформулировать он вопрос, прекрасно понимая, что этот человек по щелчку пальцев может закончить его службу, просто за счет связей.

– Ты хочешь спросить, что я тут делаю?

– Да, ваша светлость.

– Недавно в Казань приехал. Вот гуляю, осматриваю город. Любуюсь видами.

Городовой и рабочие от этих слов даже головами закрутили, пытаясь понять какими видами залюбовался аж целый граф. Но ничего так и не поняли. Обычная бедная улочка: видавшие виды деревянные домики и сараи, пара канав, ухабы, ну и так далее. Даже грязная дворняжка имелась, что наблюдала за ними, высунув морду из ближайших лопухов.

– А… И как вам у нас?

– Очень мило. Особенно мне понравились люди, – скосился Лев Николаевич на эту помятую четверку.

Ситуация стала яснее – точно попытались ограбить. Выхватили. Неясно как, но это и не важно. Хотя городовой не понимал, отчего этот молодой граф о том не заявляет. Его слов достаточно, чтобы эту четверку приняли и оприходовали честь по чести. И обычно благородные в те редкие случаи, когда сталкивались с разбойным людьми, верещали дай боже. А этот не выдавал их.

Почему? Городовой не понимал. Осторожно спросил:

– А вы, Лев Николаевич, не видели, кто их побил?

– Когда я вышел, эти злодеи уже скрылись. Я шел оттуда. Вы прибыли оттуда. Очевидно, что они удалились либо туда, либо туда.

– А… – скосился городовой на хромого разбойничка, не решаясь его спросить.

– Да я не разобрал, – осторожно ответил тот на невысказанный вопрос, косясь на молодого графа. – Приложили. Упал. Верно, убежали, как барин сказывает.

– Вы уже разберитесь, Федор Кузьмич, – произнес Лев Николаевич, протягивая тому руку.

Городовой понятливо закивал головой, охотно ответил на рукопожатие.

Дворяне и тем более аристократы обычно относились к сотрудникам подобных «органов» как минимум пренебрежительно. Даже к дворянам. Ясное дело – с каким-нибудь крупным начальником лучше было не шутить. И тому же Бенкендорфу Александру Христофоровичу не подать руки никто бы не решился, а вот простых, рядовых сотрудников постоянно третировали и открыто презирали.

А тут такой поступок.

Да еще к простолюдину, каковым Федор Кузьмич и являлся.

Городовой аж невольно улыбнулся.

И в считаные минуты организовал молодому графу экипаж.

– Вы уж доложитесь, как разберетесь, – тихо произнес Лев Николаевич, практически шепотом и на ушко, когда городовой его провожал. И вложил ему в руку серебряный рубль – крупную и хорошо различимую на ощупь монету[15 - Квалифицированный рабочий в 1840-е зарабатывал 12–15 рублей в месяц.].

Федор Кузьмич напрягся.

– Я хочу знать, какая сволочь этих дурачков подослала. Это был задаток. Как доложите – дам впятеро.

– Эти дурни могли и сами учудить, – осторожно ответил городовой, не убирая монеты и окончательно ее не принимая.

– Тогда я хочу знать о них все. Чем дышат. Чем живут. Под кем ходят.

– Все сделаю, – кивнул визави, наконец-то поняв логику поведения молодого аристократа. И ловким движением убрал монету так, словно ее никогда и не было.

– И этих балбесов не трогайте. Может, и они на что сгодятся.

Городовой кивнул, сошел с подножки на землю, и коляска тронулась.

– Странный барин, – заметил один из рабочих.

– Да не то слово. – хмыкнул Федор Кузьмич, покосился на побитую четверку и хмыкнул: – Эко он их отходил.

Все окружающие промолчали, сделав вид, что ничего не слышали.

Лев Николаевич же выдохнул.

Ему прямо явно полегчало, и пришло осознание, что все не так уж и плохо и поле для маневра у него остается. Да и вообще нужно куда-то спускать пар, который в этом молодом, полном гормонов теле буквально прет из ушей. Или драться почаще, или любовницу в самом деле какую-нибудь завести, или еще что.

Во всяком случае, не дурить.

Хотя и сложно сие. Разум разумом, а гормоны порой чудят – мама дорогая. Окружающие понимают и принимают это – молодые аристократы и не такое устраивают. Дело-то привычное. Но ему самому было стыдно. Да и глупо так подставляться. И с той же Анной Евграфовной требовалось поговорить. Приватно и серьезно, чтобы расставить все точки над «е» или над «i», так как в местной графике эта буква все еще присутствовала…

Глава 4

1842, апрель, 14. Казань

– Лев Николаевич, к вам полиция, – доложился слуга, заходя в комнату.

С виду мужчина отреагировал равнодушно, но внутри все сжалось.

Он ясно себе представлял научно-технический уровень этих лет и понимал: вычислить его чуждость в этом теле никак нельзя. Разве что сам признается. Впрочем, даже в этом случае его попросту посчитают безумцем либо одержимым. Да и то в самом негативном исходе. Скорее всего, воспримут за не очень удачную шутку. Благо, что аристократов, которые чудят, по всему миру хватало, и Россия в этом плане не была исключением. Но все равно он опасался, что его вскроют.

Как?

Да бог их знает как. Он порой и про мистику думал. Да, никогда не встречал подтверждение ее практической ценности там, в прошлой жизни. Сейчас же… а вдруг? Так или иначе, он тревожился и накручивал себя, пусть и не сильно. Оттого ему и стало не по себе от этих слов слуги, хотя вида не подал.

– Кто там явился и чего он хочет? – максимально скучающим тоном он осведомился.

– Городовой какой-то, – пожал слуга плечами. – Сказывает, будто бы по вашему поручению.

– Ясно… Зови.

Пара минут.

И в комнату, в которой молодой граф занимался, зашел его новый знакомый – Федор Кузьмич.

– Доброго здоровья, ваше сиятельство, – бодро произнес он.

– И вам не хворать, – сказал Лев Николаевич. – Судя по отличному настроению, вести вы раздобыли отменные.

– Так и есть, – кивнул городовой. – Тех оболтусов никто не отправлял. Сами вышли на промысел.

– А отчего же днем?

– А чего им по темноте на улицах делать? – растерялся городовой. – Там и грабить-то некого, все, кого можно пощипать, либо носу на улицу не показывают, либо ходят там с большими и порой недурно вооруженными компаниями. Оно им совсем ни к чему. Днем же одиночек или малые партии можно встретить куда чаще.

– Тоже верно, – согласился Лев Николаевич, понимая, насколько он еще не понимает эту эпоху.

– Но человечек, что за ними стоит, очень расстроился.

– Серьезно?! – оживился граф. – И он, я надеюсь, пожелает отомстить или как-то иначе навредить мне?

– Надеетесь? – немало удивился Федор Кузьмич.

– Я люблю веселье, – пожал плечами Лев Николаевич, завершая свои упражнения с гирями.

– К-хм… ну, знаете, мне такое не понять, – покачал головой Федор Кузьмич. – Нет, на вас он не обиделся. Да и за что? А вот на своих балбесов – да, осерчал. За то, что с одним человеком не справились. Так что старшой их головы лишился.

– Его убийц, наверное, уже арестовали?

– Полноте вам, Лев Николаевич, – улыбнулся в усы городовой. – Сам он его и пальцем не тронул, а кто и когда сгубил – уже не найти. Да и все молчать будут.

– Федор Кузьмич, – покачал головой молодой граф, глаза которого стали на удивление жесткие и холодные. – Мне ли вам рассказывать, что если очень вдумчиво да с умением спрашивать… Впрочем, мне до того нет никакого дела, раз конфликт исчерпан. Преставился и ладно. А остальные что?

– Никто не знает. Полагаю, залегли, опасаясь расправы. Позор-то какой. Но тут пока ничего не ясно.

– Странно. Ну да ладно. Что-то еще?

– Вот, – протянул городовой папку. – Здесь все, что мне удалось добыть на ту болезную четверку. Кто, откуда, чем промышляли. Там же сведения о том, кто за ним стоит.

– Подставное лицо?