— Ты можешь записать наш разговор? Я потом передам эти записи Никите Михайловичу.
Лиза спустилась в кабинет за пером и бумагой. Когда она вернулась, Анюта с тревогой посмотрела на неё.
— Не беспокойтесь, — улыбнулся я, — ваши хозяева эти записи не увидят. Почему вы их так боитесь?
— Вы же были в этом доме, — ответила Анюта. — Значит, сами всё понимаете. Вы знаете, как другие жильцы называют Генриетту Абелардовну?
— Знаю, — улыбнулся я, — ведьмой.
— Вот-вот, — решительно кивнула девушка, — и не зря.
— Так Генриетта Абелардовна действительно занимается магией? — насторожился я.
— При мне она ничего такого не делала, — замотала головой Анюта. — Но однажды я зашла в её комнату, чтобы прибраться, а Генриетта Абелардовна была там, и она занималась таким…
Анюта замолчала и прикусила нижнюю губу.
— Не бойтесь и рассказывайте, — подбодрил я её. — Что именно делала Генриетта Абелардовна?
— Она разложила на кровати шерстяную шаль и резала её ножницами на маленькие квадратики, — понизив голос, сказала Анюта. — А когда я вошла, она так сердито на меня посмотрела и крикнула, чтобы я убиралась вон.
— Резала шерстяную шаль на квадратики? — изумился я. — Интересно, зачем?
— Этого я не знаю, — замотала головой Анюта. — Я сразу выскочила из комнаты и больше ничего не видела. Но мне было так страшно.
— На вашем месте кто угодно испугался бы, — согласился я. — Ну, хорошо. А что вы можете сказать о сыне Генриетты Абелардовны? Он тоже показался мне странным.
— У Генриха Леопольдовича похоронное бюро, — ответила Анюта. — И он сам там всем занимается. Ну, вы понимаете? У него даже помощника нет, только плотник и всё.
— Странное увлечение, — удивился я.
— А ещё он делает чучела, — добавила Анюта. — Ему привозят убитых зверей, а он набивает их ватой и вставляет стеклянные глаза. Они потом смотрят так страшно. И запах в его комнате отвратительный, кислый такой.
— Запах? — переспросил я. — Откуда?
— Это шкуры так пахнут, Александр Васильевич, — вмешалась Прасковья Ивановна, которая внимательно слушала наш разговор. — Мы с первым мужем-покойником раньше возле гавани жили, и в нашем доме была скорняжная мастерская, так оттуда вечно кислым пахло. Меховики шкуры кислотой мажут, чтобы не прели.
— Понятно, — сообразил я. — Анюта, а что вы можете сказать о супруге господина Аладушкина?
— Она его не любит, — быстро ответила Анюта. — Вышла за Тимофея Григорьевича только из-за денег и столичной квартиры. А Генриетта Абелардовна Тимофея Григорьевича терпеть не может, жизни ему не даёт.
Анюта старалась смотреть на меня, но её взгляд то и дело притягивало самопишущее перо, которое само собой бегало по бумаге, покрывая её ровными строчками.
Я улыбнулся. Даже самая простая магия всегда завораживает.
Лиза тоже заметила интерес Анюты и дружески кивнула ей.
— Не беспокойтесь, эти записи мы отдадим только начальнику Тайной службы и больше никому.
— Я не боюсь и расскажу всё, что знаю, — ответила Анюта. — Я очень хочу, чтобы вы нашли Тимофея Григорьевича.
— А как вы думаете, родственники господина Аладушкина могут быть причастны к его пропаже? — спросил я.
Горничная задумалась, затем покачала головой.
— Нет, это не они. Сегодня после вашего ухода они долго совещались в гостиной, и я кое-что слышала. Они не знают, куда делся Тимофей Григорьевич, но очень не хотят, но очень не хотят, чтобы он вернулся.
— Надеются получить наследство? — усмехнулся я.
— Ну, конечно, — кивнула Анюта. — Я же вам говорю, ваше сиятельство, им только деньги нужны. А я так хочу, чтобы Тимофей Григорьевич был жив. Пусть он не найдётся, так даже лучше! Но пусть будет жив и счастлив хоть где-нибудь.
— Генриетта Абелардовна уверяла нас, что у господина Аладушкина есть любовница, — сказал я. — А что вы об этом думаете?
Горничная замолчала и снова опустила глаза.
— Вы обещали нам помогать, — напомнил я.
— Есть, — тихо ответила Анюта, — только я её никогда не видела.
— Тогда откуда вы о ней знаете? — поинтересовался я.
— Однажды Тимофею Григорьевичу принесли записку, и я видела, как он её читал, — сказала Анюта. — У него было такое счастливое лицо.
— Может быть, записку прислали из Министерства? — предположил я.
— Что вы, ваше сиятельство, — возразила Анюта, — с таким лицом служебные записки не читают. Потом Тимофей Григорьевич заметил, что я на него смотрю, и сразу спрятал записку в карман, а мне показал вот так.
Горничная приложила палец к губам.
— Он сразу же ушёл в свой кабинет, и оттуда запахло дымом.
— Он сжёг записку, — кивнул я. — Это понятно, но странно. Зачем отправлять записку, если можно просто послать зов?
— А может быть, эта женщина не умеет посылать зов? — сказала Анюта. — Я вот не умею.
— Об этом я не подумал, — согласился я. — Вы можете рассказать что-нибудь ещё?
— Нет, — покачала головой девушка. — Больше я ничего не знаю.
— А согласитесь вы сделать кое-что ещё, чтобы помочь Тимофею Григорьевичу? — спросил я Анюту. — Я хочу, чтобы вы последили за госпожой Гюнтер и сообщили мне сразу же, если заметите что-то подозрительное.
— Нет, я не могу, ваше сиятельство, — Анюта вздрогнула всем телом. — Я её боюсь. И к тому же...
Она замялась и посмотрела на свои руки, которые теребили подол платья.
— В общем, я сегодня уволилась. Без Тимофея Григорьевича в этом доме невозможно оставаться. Мне очень страшно.
— Досадно, но я вас понимаю, — кивнул я. — И что же вы теперь будете делать?
— Завтра возьму выходной, — ответила девушка. — Я давно хотела, да всё никак не получалось.
Она устало улыбнулась.
— А потом начну искать новую работу. Я ведь всё умею — и убирать, и стирать, и готовить, даже шить могу.
— Саша, у меня есть идея, — вдруг сказала Лиза. — Если Анюта уволилась, значит, теперь господам Гюнтер нужна новая горничная. А что, если я устроюсь к ним?
— Ты? — изумился я.
— Ну да, — загорелась Лиза, — я ведь тоже всё умею. Пока я жила с мачехой, то была самой настоящей горничной.
— Идея хорошая, но мне она не очень нравится, — признался я. — Это может быть опасно.
— Даже не думайте, Елизавета Фёдоровна, — нахмурилась Прасковья Ивановна. — Александр Васильевич вас ни за что не пустит, да и я грудью встану, если понадобится. Незачем вам ходить в этот ужасный дом. Лучше я попробую. Завтра с утра и пойду.
— Давайте не будем торопиться, — остановил я Прасковью Ивановну. — Скорее всего, господа Гюнтер ничего не знают о том, куда пропал Тимофей Аладушкин, а нас интересует именно это. Поговорим завтра утром.
Я снова посмотрел на Анюту.
— Время позднее. Вам, наверное, нужно домой. Сейчас я вызову вам извозчика.
— Не нужно, ваше сиятельство, — запротестовала горничная, — я так добегу.
— И слушать ничего не хочу, — нахмурился я.
— Вас дома кто-нибудь ждёт? — спросила Лиза.
— Никто, ваше сиятельство, — ответила Анюта. — Я живу одна.
— Зовите меня Елизавета Фёдоровна, — улыбнулась Лиза, — и оставайтесь ночевать у нас. Свободная комната наверняка найдётся. Вдруг вы вспомните ещё что-нибудь важное? Тогда утром сразу сможете рассказать это Александру Васильевичу. Саша, ты же не возражаешь?
— Я-то не против, — удивился я. — Но сначала нужно посоветоваться с домом.
Я поднял взгляд к потолку и послал зов своему особняку.
— Что ты думаешь об этой девушке? Ничего, если она переночует у нас?
В ответ дом прислал мягкий импульс, похожий на порыв тёплого ветра. Он обошёлся без слов, но я и без того всё отлично понял.
— Что ж, если ты согласен, тогда приготовь для Анюты комнату, — улыбнулся я.
А вслух сказал:
— Дом не возражает и даже рад. Анюта, оставайтесь до утра, а утром мы с вами снова поговорим. Комната для вас готова, надеюсь, вы вместе с Елизаветой Фёдоровной сумеете её отыскать.
— Конечно, сумеем, — рассмеялась Лиза и протянула Анюте руку. — Идём.
***
Не успели они выйти из кухни, как на ограде за окном снова зазвенели колокольчики. Затем внизу хлопнула дверь, и с лестницы потянуло холодным воздухом.
— А вот и Игнат, — подмигнул я Прасковье Ивановне и крикнул в лестничный проём, — Игнат, поднимайся сюда!
— Иду, Александр Васильевич, — ответил снизу Игнат.
На лестнице послышались тяжёлые шаги.
— Вижу, ты с обновкой, — обрадовался я, заметив в руках Игната длинный свёрток, — ну, показывай.
Ружьё было тщательно завернуто в мешковину и перевязано бечевкой.
— Сейчас, ваше сиятельство, — кивнул Игнат и положил свёрток на стол.
— Подожди, я хоть скатерть уберу, — покачала головой Прасковья Ивановна, собирая со стола посуду.
Игнат неторопливо развязал многочисленные узлы, а затем торжественно размотал мешковину.
— Вот, ваше сиятельство.
Я изумлённо смотрел на его покупку. Это была охотничья одностволка, и находилась она в самом ужасном состоянии. На стволе рыжели крапины ржавчины. Когда-то лакированное дерево приклада было вытерто до белизны. К тому же часть приклада откололась и была посажена на клей, а для надёжности примотана проволокой.
Я осторожно взял ружьё в руки, переломил его и заглянул в ствол. Внутренние стенки ствола покрывал многолетний пороховой нагар.
— Кажется, это ружьё видело ещё Крымскую войну, — улыбнулся я. — Где ты его достал?
— На Стеклянном рынке, ваше сиятельство, — спокойно ответил Игнат. — Вы не сомневайтесь. Ружьишко хоть и старенькое, но ему цены нет. Мне знающие люди подсказали.
— И что же в нём особенного? — удивился я.
— Заговорённое это ружьё, ваше сиятельство, — важно ответил Игнат. — Против любой нечисти и против снежных упырей тоже.
— Так-так, — покачал я головой, — и это тебе тоже сказали на Стеклянном рынке?
— Да, — как ни в чём не бывало, кивнул Игнат. — Хозяин сперва цену заломил, но я сторговался, так что денег хватило.
— И почему я не удивлён? — пробормотал я, но так, чтобы Игнат не слышал.
А Игнат с ребячьим восторгом разглядывал ружьё.
— Надо бы его пристрелять, ваше сиятельство. У меня и патроны есть. Вот.
Он выложил на стол несколько патронов с позеленевшими от времени капсюлями.
— Пристрелять можно, — с сомнением кивнул я. — Но сначала твоё оружие хорошо бы почистить.
— Облапошили тебя, Игнат, — сердито покачала головой Прасковья Ивановна, посмотрев на ружьё. — Продали тебе развалину. На Стеклянном рынке одни проходимцы, не знаешь, что ли?
— Не может быть, — заспорил Игнат. — Я знающих людей спрашивал, они врать не станут.
