– Паб уже закрывается? – спросила она молодого человека с азиатскими чертами лица, одного из офисных тусовщиков.
– Да, детка, – ответил тот, взмахнув рукой. – Почти одиннадцать ведь. – Затем повернулся к рыжеволосому парню в обтягивающей футболке, и они ушли, горланя песню.
Ниша не могла поверить. Она развернулась и заглянула внутрь – паб быстро пустел, бармены протирали столы и собирали стулья. Может, она его упустила? Не мог же он прийти и уйти незамеченным! Просто не мог! Она выдохнула ругательство, собираясь вернуться в отель.
Но через несколько минут услышала за спиной свист и улюлюканье. Шаги эхом отдавались на мокром после дождя тротуаре.
– Эй! Янки-Дудл!
Обернувшись, она сразу узнала говорящего – он выступил вперед, как гнойный нарыв среди своих приятелей. Прекрасно.
Ниша ускорила шаг, и они сделали то же самое, и она поняла, что ее настигают. От внезапного выброса адреналина участился пульс, отдаваясь в ушах. Ниша просчитывала ситуацию, знакомую каждой женщине – аллея слишком темная; других людей поблизости нет; до главной улицы, где ярко горят огни и ездят машины, сто-двести шагов.
При ней не было ни Ари, ни тревожной кнопки, ни даже ключей, которые можно было бы зажать между пальцами. А неприятный тип все ближе.
Она чувствовала это нутром.
Три шага, два… слышно, как он приближался, на шее ощущалось горячее дыхание. И в момент, когда его рука неуклюже, по-медвежьи обхватила ее, Ниша резко присела, ушла вниз, а потом, перенеся вес на заднюю ногу, с разворота ударила правой рукой снизу вверх, попадая прямо ему между ног. Как показывал наставник по крав-мага.
Послышался писклявый вопль, с которым парень упал на тротуар у нее за спиной, восклицания приятелей, столпившихся над ним. Ругательства.
Да что эта с…
Однако парни были пьяны, и, прежде чем они успели сообразить, что случилось, Ниша помчалась прочь по темной улочке, понимая: тысячи унылых ежедневных тренировок на дорожке были не зря, и внезапно порадовалась тому, что сегодня на ней не очередные роскошные туфли от кутюр, а дешевые «лодочки» на плоской подошве.
Отель совсем рядом. Сознание по-прежнему бурлило, но Ниша вдруг обнаружила, что во время борьбы с преследователем телефон выпал из слишком маленького для него кармана куртки из сэконд-хенда.
Она ругнулась, затем бегом вернулась тем же путем, каким пришла, не обращая внимания на выпивох, шатавшихся по улице. Внимательно осмотрела тротуар, но ничего не нашла. Конечно, там ничего нет. Долго ли пролежит сотовый телефон на видном месте? Ниша остановилась под мерцающим уличным фонарем, закрыла глаза и размышляла, мог ли этот день стать еще хуже, а если да – насколько.
– Магда! В Лондоне шесть разных пабов «Уайт Хорс»! Почему ты не сказала? Я только что это обнаружила! Он, наверное, ошибся и пришел в какой-то другой!
Ниша одолжила телефон у сладкоголосого нигерийца на ресепшене. Когда Магда ответила, она отошла в уголок возле автомата с напитками, игнорируя встревоженные взгляды, которые парень бросал в ее сторону.
– Что? Но он мне позвонил!
– В смысле – позвонил?
– Сказал, что отдал вам все два часа назад. Он задержался, немного опоздал и позвонил.
– Он ничего мне не передавал. Потому что пришел не в тот бар!
– Нет. Нет, миссис Кантор. «Уайт Хорс». Я сказала ему, что на вас будет. Сегодня ведь пятница, у меня все ваши костюмы по расписанию. Он сказал, что узнал вас по туфлям.
– Что?
– Ваши «лабутены». По его словам, в мире слишком много женщин вашего возраста с темными волосами и ростом метр шестьдесят семь.
Я сказала, что лучше ориентироваться по босоножкам. Они ведь уникальны, вторых таких нет, верно? Очень приметные. Я даже отправила ему фотографию, так как знала, что вы будете в них.
Вы сказали, что в пятницу пойдете к стилисту после тренажерного зала, а после сразу в ресторан «Хаккасан» на ужин, и мистер Кантор хотел, чтобы вы были в них.
– Но… у меня украли туфли. Сегодня утром.
В трубке воцарилось молчание.
– …так в этих туфлях были не вы?
Ниша крепко стиснула телефон, осознав смысл сказанного.
– Боже мой. Кому, черт возьми, он все отдал?!
7
Когда тебе за сорок, похмелье становится особенно мстительным, словно организму уже недостаточно просто прикинуться, что его накачали ядом, и он посылает яростные сигналы по всем нервным окончаниям: «Забыла, сколько тебе лет? Хорошая была идея? Да? Думаешь, ты достаточно молода для таких забав? А КАК ТЕБЕ ВОТ ЭТО?»
Сэм, зажмурившись из-за яркого света и грохота, доносящегося с кухни, отметила, что начала вести воображаемые споры с собственной нервной системой. Она знала: сегодня все равно придется выйти навстречу новому дню с распростертыми объятиями. Ну, или хотя бы потыкать его кончиками пальцев и немного всплакнуть.
– Что, удался вечер?
Перед ней появилась Кэт в атласном бомбере и громоздких черных ботинках и поставила на стол кружку кофе с совершенно злодейским энтузиазмом.
– По… Похоже на то.
– Сядь. А то все потечет по подбородку.
Сэм кое-как приняла вертикальное положение, тихо постанывая от боли в голове.
– Где папа?
– Еще спит.
– Сколько времени?
– Полдевятого.
– О боже, пес…
– Я погуляла. И купила молока. И постирала папины вчерашние вещи. Можно у тебя золотые «гвоздики» одолжить? Я после работы иду протестовать против пушных ферм, боюсь, как бы мои колечки не выдрали, если обстановка накалится.
Сэм покосилась на дочь.
– Это те, которые я сказала не брать ни при каких обстоятельствах? Погоди-ка… В каком смысле «выдрали»? Что?
– От позолоченных у меня чешутся уши. Держи. Выпей кофе.
Сэм сделала первый глоток. Настоящее спасение.
– Неплохой подход к переговорам. Дожимай, пока не может сопротивляться.
– Я училась у лучших. – Кэт лучезарно улыбалась. – Спасибо, мам. Буду их беречь, обещаю.
Сэм вдруг вспомнила Джоэла, который вчера обнимал ее в танце и как-то по-особенному улыбался. И голос Марины, прошептавшей ей на ухо:
«Он на тебя запал». Она покраснела, не зная, от чего – алкоголя, смущения или очередного скачка гормонов. В любом случае, ей удалось кое-как встать с дивана.
– Что ж, хорошо тебе провести время… стой, ты сказала – протестовать?! Что… ты что вообще делаешь?
– Протестую! Так, немного, просто полицию позлить. Удачного дня, мамуль!
– Погоди, это что, татуировка?!
Громко хлопнула дверь. Дочь ушла. Фил завернулся в пуховое одеяло и спал, похожий на ролл с сосиской. Даже не пошевелился, когда она вошла в спальню. Воздух здесь казался особенно спертым и душным, он словно сгущался.
Сэм на мгновение остановилась, чтобы посмотреть на мужа, который даже во сне хмурился и поджимал руки к подбородку, словно готовясь защищаться.
Иногда ей хотелось заорать на него: «Думаешь, я бы не хотела целый день валяться, пока кто-то решает все проблемы? Пусть кто-то другой волнуется о счетах, моем мерзком начальнике и гуляет с собакой, ходит за покупками и пылесосит тот кусок лестницы, где вечно собирается шерсть! Думаешь, мне нравится нести ответственность за все и сразу?» А порой становилось невыносимо грустно. Ее некогда веселый, целеустремленный супруг, который безбожно фальшивил в ванной и целовал ее в самые неожиданные моменты, теперь все время сутулился и затравленно озирался, не в силах преодолеть двойной удар после потери любимой работы и утраты еще более любимого отца. И все за какие-то полгода.
– Я не смог помочь ему, Сэм, – говорил Фил, возвращаясь домой белый как мел. Несколько недель назад он сказал ей, что в этом возрасте «ты словно ходишь среди снайперов, потому что людей, которые ему дороги, забирают, а он ничего не может сделать. И ты никогда не знаешь, кто будет следующим».
– Это слишком мрачный подход к жизни, – отозвалась она. Прозвучало неубедительно, даже тогда.
Фил ничего не ответил.
В отличие от дома Сэм, перед которым стоял ржавый фургон, павший жертвой бесчисленных колючек и ставший пристанищем бесконечных коробок из-под еды, которые швыряли из окон проезжающих мимо машин, перед небольшим коттеджем Андреа всегда было чисто. На мощеной дорожке ни одного сорняка, за рядом терракотовых горшков тщательно следили, яркие цветы менялись в зависимости от сезона, каждый день их подкармливали и поливали – с почти материнской заботой.
Сэм постучала в дверь – условным стуком, который сразу показывал, что это не чудик-сталкер или продавец всякой всячины, – и створка сразу же распахнулась.
– Паршиво выглядишь, – весело заявила Андреа, и Сэм приподняла брови, которых у хозяйки не было вовсе, да и сама она была по-прежнему белее мела.
– Входи, входи. Но кофе придется делать самой. Меня почему-то тошнит от молока.
Они забрались с ногами на разные концы дивана, на котором всегда располагалось целое скопище пледов и одеял, поскольку Андреа постоянно мерзла.
Они сплошь ярких цветов, потому что она любила все жизнеутверждающее. Магс, любимый рыжий кот Андреа, разлегся между ними и начал с восторгом мять лапками подушку, издавая довольное, чуть хриплое мурчание.
– Так что с тобой стряслось? – спросила хозяйка.
Она повязала на голову мягкую ткань под цвет своих голубых глаз. – Рассказывай все новости.
– Я подписала три крупных контракта, новый босс обвинил меня в пьянстве на рабочем месте, и вчера я действительно напилась, – созналась Сэм одним махом.
– Замечательно. Может, еще и была плохой девочкой?
Сэм усилием воли отогнала воспоминание о Джоэле.
– Нет. За вычетом того, что вчера я столько танцевала на каблуках, что сегодня ноги опухли и не слушались.
– Жуть. А мне снятся сны про плохое поведение. Иногда вижу, как я выхожу и надираюсь до потери сознания. Даже обидно потом просыпаться без похмелья.
– Можешь забрать мое. Честно. Отдам бесплатно.
Они познакомились в первый день в средней школе, и Андреа сразу же изобразила для Сэм апельсин (надула щеки так, что получилось похоже), а потом продемонстрировала засос, который ей поставил сын физрука. За годы дружбы они поругались лишь однажды – когда им было по восемнадцать, и Андреа уехала без нее на выходные. После они обоюдно решили никогда больше не ссориться.
Андреа знала ее как облупленную. Все влюбленности, печали, мимолетные мысли – она постоянно присутствовала в жизни подруги, и после их встреч Сэм неизменно уходила обновленной, сама не понимая почему.
– Фил уже встал?
– Еще нет.
– Ты не пыталась снова поговорить с ним насчет таблеток?
Сэм со стоном отвечала:
– Он не хочет их пить. Словно решил, что, если начнет принимать антидепрессанты, то официально станет психически больным.
– Это просто депрессия. Даже как-то смешно. Каждому из нас иногда нужна помощь, так устроен мир. Но его-то проблема в голове, а не в сиськах.
Андреа – единственный человек, которому Сэм решилась рассказать правду о болезни Фила. О том, как иногда ненавидит его. Как боится, что ему никогда не станет лучше. Как боится, что однажды ему станет лучше, и она возненавидит его настолько, что не сможет испытывать к нему прежние чувства.
О том, что случившееся с ним – и с самой Андреа – заставило ее поверить, что земля в любой миг может без предупреждения уйти из-под ног, и ничто в этом мире, даже счастье, не может быть постоянным.
– Как ты себя чувствуешь? – сменила тему Сэм.
– По большей части уставшей. За эту неделю я пересмотрела всю «Скорую помощь» на одном из стриминговых каналов, просто потому что мне становится легче, когда умирает кто-то, кроме меня.
– Но последний осмотр обнадеживает, так? Ты выздоравливаешь?
– Да. Еще один сеанс – и можно выдохнуть. Кстати, у меня начали отрастать волосы, – она сняла платок с головы, демонстрируя короткий пушок.
Сэм наклонилась к подруге и провела ладонью по ее макушке.
– Неплохо. Ты как Фуриоса из «Безумного Макса».
– Меня часто принимают за Шарлиз Терон.
Ненадолго воцарилось молчание. Магс уже заснул, помахивая в воздухе лапками, как кролик, и женщины мягко наглаживали его.
– Да, кстати, меня уволили с работы, – произнесла Андреа, не отводя взгляда от кота.
Сэм не сразу осознала, что именно услышала.
– Что?!
– С этим, разумеется, такой шаг никак не связан, просто реструктуризация отдела. Моей должности больше не существует.
