Развод. Доставлено курьером
Лея Вестова
– Андрей. Ваш муж. Мы вместе полгода. Он говорил, что разведется.
Каждое ее слово било, как удар под дых. Я смотрела на эту девушку и не могла поверить в реальность происходящего.
– Зачем вы пришли?
– Я хочу, чтобы вы отпустили его! – Алина оперлась о мой стол. – У нас все было прекрасно! А потом он все оборвал. Сказал, что не может уйти от семьи. Отказывается разводиться!
Я встала, обошла стол и остановилась перед ней.
– Забирайте, – сказала я ровно.
– Что?
– Забирайте его. Я не держу.
– Вы серьезно?
– Да. Более того, сегодня же сложу его вещи и отправлю к вам.
Я достала блокнот, протянула ей ручку.
– Пишите адрес.
Алина растерянно смотрела на меня, ожидая истерики, слез, драки.
– Но он отказывается! Говорит, что не может бросить семью!
– Это его проблема, не моя, – я пожала плечами. – Если не хочет уходить сам – помогу с решением.
Я открыла дверь настежь.
– А теперь идите. У меня совещание через пять минут. Вечером курьер привезет вещи вашего любимого.
Лея Вестова
Развод. Доставлено курьером
Глава 1
Андрей застегивал пуговицы на новой белоснежной, идеально отглаженной рубашке. А я стояла в дверях спальни с влажной после мытья посуды тряпкой в руках и не сразу поняла, что происходит. В теле пульсировала усталость, такая знакомая, вязкая, оседающая в костях после бесконечного дня.
– Ты куда собираешься? – вырвалось у меня с искренним недоумением.
Он даже не поднял глаз, продолжая возиться с запонками. Запонки. Серебряные, дорогие, переливающиеся в свете люстры. Когда он успел их купить?
– Корпоратив, – бросил он сухо, словно речь шла о походе в магазин за хлебом. – Забыл сказать.
Забыл сказать. Как забывают сказать о покупке молока или о том, что нужно оплатить счет. Мимоходом, небрежно.
– Корпоратив? А почему я не иду с тобой?
Вопрос прозвучал наивно, по-детски. Я сама услышала эту растерянность в своем голосе и мгновенно пожалела о сказанном. Но было уже поздно.
Вот тут он, наконец, посмотрел на меня. Быстро, скользнув взглядом и тут же отвел глаза. В этом взгляде было все: неловкость, раздражение, что-то похожее на стыд и одновременно досаду на меня за то, что я заставляю его испытывать этот стыд.
– Оль, ну серьезно? – в его голосе звучало напряжение, едва сдерживаемое нетерпение. – Лизу куда денем? Не оставишь же ее дома одну до ночи.
Я растерянно моргнула. Логика была железная, безупречная.
– Если бы ты предупредил заранее, я бы отвезла ее к маме. Она всегда рада с внучкой посидеть. Мама могла бы…
– Оля, давай без этого, – Андрей резко обернулся ко мне. На его лице было то самое выражение: смесь раздражения и усталости, которое я научилась распознавать мгновенно за последние пару лет. Выражение человека, которому задают слишком много лишних вопросов. – Ты опять начнешь причитать, что тебе нечего надеть. Потом вспомнишь, что поправилась. А это так и есть, между прочим. Ты вообще перестала за собой следить. Совсем.
Тишина обрушилась на комнату, как лавина. Тяжелая, вязкая, перекрывающая дыхание. Слова повисли в воздухе, и я физически ощущала их вес, их острые края, впивающиеся в кожу, в мысли, в самое сердце.
Я стояла и не могла пошевелиться. Внутри что-то медленно сжималось, скручивалось в болезненный узел. Щеки вспыхнули жаром – от стыда, унижения, от той беспомощной ярости, которую я не имела права выплеснуть. Руки сами сжались в кулаки, ногти впились в ладони до боли.
Он продолжал, уже не глядя на меня, проверяя содержимое карманов, как будто только что не выпотрошил мою душу:
– Да и мероприятие всего на пару часов. Я быстро вернусь. Не устраивай из этого трагедию.
Не устраивай трагедию. Из-за того, что твой муж стыдится взять тебя на корпоратив собственной компании. Из-за того, что он только что назвал тебя толстой и запущенной. Из-за того, что он смотрит на тебя так, словно ты неудачная покупка, от которой неловко избавиться, но и показывать людям не хочется.
Я стояла, и внутри поднималась волна – горячая, обжигающая, требующая выхода. Хотелось кричать, швырять в него что-нибудь, вцепиться ногтями в эту новую рубашку и разорвать ее в клочья. Хотелось наговорить ему столько всего – про то, почему я так выгляжу, про то, на чьи деньги мы живем, про то, кто стирает эту чертову рубашку и гладит ее до идеального состояния. Про то, что я умираю. Медленно, незаметно, день за днем умираю в этой квартире, в этой жизни, которая высасывает из меня все соки, не оставляя ничего.
Но я промолчала. Потому что если открою рот, то не закричу, а зарыдаю. И это будет еще хуже. Это будет последней каплей его презрения.
– Хорошо, – я расправила плечи, подняла подбородок, заставила себя посмотреть ему в глаза. Мой голос, когда я заговорила, прозвучал на удивление ровно, почти холодно. – Иди. Только телефон держи при себе.
Он кивнул, быстро чмокнул меня в щеку – формально, как целуют дальнюю родственницу на похоронах – и направился к выходу. От него пахло дорогим парфюмом, который я не покупала.
– Не жди меня, ложись спать, – бросил он уже из коридора, и в его голосе звучало облегчение.
Входная дверь щелкнула. В квартире повисла оглушительная тишина, в которой отчетливо слышалось тиканье часов на стене, далекий гул машин за окном и мое собственное прерывистое дыхание.
Я стояла посреди спальни и не могла сдвинуться с места. Ноги налились свинцом. Руки бессильно повисли вдоль тела. А внутри медленно, неотвратимо разливалась боль – тупая, всепоглощающая, затапливающая каждую клетку.
Наконец, я медленно, как во сне, подошла к большому зеркалу на дверце шкафа. Свет был ярким, беспощадным. И то, что я увидела, заставило меня зажмуриться.
Но я заставила себя смотреть. Смотреть на чужую женщину в зеркале.
Волосы, давно не видевшие нормальной стрижки, торчали клочьями из растрепавшегося пучка. Седые пряди у висков – когда их стало так много? – предательски блестели в свете люстры. Лицо бледное, осунувшееся, с глубокими тенями под глазами и новыми морщинами у рта – морщинами усталости, разочарования, невыплаканных слез.
Старая домашняя футболка, которую я подобрала с пола этим утром, потому что некогда было искать чистую. Пятна на груди от завтрака? От вчерашнего ужина? Не помню уже. Серые спортивные штаны, растянутые на коленях, с протертой резинкой на поясе. И фигура…
Я провела дрожащей ладонью по животу, по бокам, по бедрам. Лишние килограммов пять-семь. Я перестала взвешиваться год назад, не выдержав того, что показывали весы.
Когда я в последний раз покупала себе что-то новое? Не Лизе – себе? Когда ходила в парикмахерскую не для того, чтобы остричь кончики, а чтобы сделать красивую укладку? Когда наносила макияж не в спешке, между завтраком и выходом на работу, а спокойно, с удовольствием, глядя на результат?
Не помню. Просто не помню.
Горький смех вырвался из моего горла – резкий, истеричный. Андрей был прав. Абсолютно, полностью, безжалостно прав. Я перестала за собой следить. Я превратилась в эту… в это существо в зеркале, от которого он стыдится, которое не хочет брать на люди.
Ноги подкосились. Я тяжело опустилась на край кровати, сжав голову руками. В висках стучала кровь. В груди разрасталась пустота – холодная, звенящая, болезненная.
Как это случилось? Когда?
В голове замелькали картинки, как в ускоренной перемотке фильма. Моя жизнь. Мой обычный, ничем не примечательный день.
Шесть утра. Будильник вырывает из сна, как из омута. Быстро в душ, на все про все десять минут, потому что в шесть тридцать надо будить Лизу. Одеться первое, что попалось под руку.
Разбудить дочку. Уговорить встать, умыться, одеться. Приготовить завтрак: кашу, бутерброды, чай. Накормить, проверить портфель, напомнить про физкультурную форму и сменку. «Лиза, быстрее, мы опаздываем!» Всегда опаздываем. Всегда в спешке.
Отвезти в школу. Вечные, нескончаемые пробки. Нервы на пределе, потому что на работу нельзя опаздывать. Высадить дочку у школы на ходу. «Пока, солнышко, хорошего дня!» Развернуться, снова в пробки.
Работа. Восемь часов за компьютером в бухгалтерии строительной компании. Цифры, отчеты, звонки недовольных подрядчиков. Директор, вечно требующий сделать все «еще вчера». Коллеги, обсуждающие новые платья, походы в салоны, планы на выходные. Я молчу. Мне нечего сказать. У меня нет ни новых платьев, ни походов в салоны, ни планов.
На обед двадцать минут, если повезет. Контейнер с вчерашним ужином, разогретый в микроволновке. Ем быстро, не чувствуя вкуса, параллельно проверяя рабочую почту.
После работы снова пробки. Забрать Лизу с танцев или с продленки. Быстро в магазин по списку, только самое необходимое. Считать каждую копейку, смотреть акции. Дома приготовить ужин. Накормить семью, помыть посуду. Проверить уроки с Лизой – она гуманитарий, как я, математика дается тяжело, приходится объяснять по несколько раз.
Стирка. Вечная, бесконечная стирка. Горы белья, которые никогда не заканчиваются. Развесить, снять сухое, погладить, разложить по шкафам. Уборка, хотя бы пропылесосить, протереть пыль, помыть пол на кухне.
Часы на стене показывают десять вечера. Одиннадцать. Я падаю на диван с книжкой, которую читаю уже третий месяц, потому что сил хватает на полстраницы. Налепить на лицо дешевую увлажняющую маску из масс-маркета, и это называется «уход за собой».
Спортзал? Да когда, когда мне ходить в спортзал? В пять утра, пока дочь спит? Так я и так не высыпаюсь. Вечером? Так вечером готовка, уборка, уроки. Выходные? В выходные я стираю, глажу, готовлю на неделю вперед, убираюсь капитально, вожу Лизу на кружки.
Парикмахерская, маникюр, косметолог, новая одежда? На какие деньги? На мои деньги мы живем. Вся моя зарплата уходит на семью. Продукты, коммуналка, одежда для Лизы, а она растет, каждый сезон обновки нужны, обувь, школьные принадлежности. Бензин. Лекарства. Бытовая химия. Мелочи, мелочи, мелочи, которые пожирают все до последней копейки.
Андрей весь свой доход вкладывает в бизнес. «Компания развивается, Оля. Нужны инвестиции. Нужно потерпеть. Скоро все наладится, вот увидишь». Шесть лет он так говорит. Шесть лет я терплю.
И я правда терпела. Потому что верила. Верила, что это наше общее дело, наше будущее, наша семья. Что когда компания встанет на ноги, все изменится. Мы сможем дышать свободнее. Поедем в отпуск. Я смогу, наконец, уделить время себе.
За десять лет мы дважды выбрались в отпуск. Дважды, Карл! Турция, самый дешевый вариант, бюджетная трешка, все включено. И то спасибо моим родителям, они помогли деньгами, потому что «внучке надо на море». Без них мы бы вообще никуда не поехали.
Вообще, спасибо родителям за многое. За овощи с их огорода, чтобы хоть как-то сэкономить на продуктах. За то, что сидят с Лизой, когда мне надо задержаться на работе. За то, что никогда не упрекают, не говорят: «Мы же предупреждали». Хотя предупреждали. Мама говорила, когда Андрей только начинал свое дело: «Оленька, подумай. Ты же понимаешь, что первые годы будет тяжело. Ты потянешь?»
Я потянула. Десять лет я тяну эту семью. Десять лет я стираю себя, растворяю себя в быте, в заботах, в бесконечной гонке. А Андрей… Андрей покупает себе дорогие рубашки с запонками. И новый парфюм. И собирается на корпоративы, куда жену брать стыдно.
Что-то сломалось внутри меня в этот момент. Не громко, не с треском тихо, почти неслышно. Как рвется старая нить, слишком долго державшая непосильный груз.
Слезы хлынули сами собой – горячие, обжигающие, давно сдерживаемые. Я зажала рот ладонью, чтобы не закричать, не напугать Лизу. Плечи затряслись. Я плакала, уткнувшись лицом в колени, и не могла остановиться. Плакала от боли, от унижения, от бессилия. От того, что я отдала этому человеку десять лет своей жизни, а он даже не замечает, что я существую. Что я стала для него обслуживающим персоналом. Прачкой. Поварихой.
Я плакала, и в груди разрасталась черная дыра – пустая, холодная, засасывающая все тепло, всю надежду…
Глава 2
Сколько я так просидела? Не знаю. Может, минут десять. Может, полчаса. Когда слезы иссякли, я подняла голову. Лицо горело, глаза опухли, во рту был горький привкус.
Я встала на ватных ногах, подошла к зеркалу снова. Посмотрела на свое заплаканное, жалкое отражение.
– Так больше продолжаться не может, – прошептала я хрипло, и мой голос эхом отразился от стен пустой спальни.
Я не знала, что буду делать. Не знала, как изменить эту жизнь, которая медленно убивает меня. Но я знала одно: если я не сделаю что-то прямо сейчас, то через год, через два окончательно исчезну. Растворюсь. Перестану существовать как личность.
И тогда Андрею вообще не придется стыдиться меня. Потому что меня просто не останется.
Я умыла лицо холодной водой, вытерлась жестким полотенцем. Расправила плечи. Глубоко вдохнула.
В детской еще горел свет. Лиза сидела за письменным столом, склонившись над тетрадкой. Она что-то бормотала себе под нос, учила стихотворение.
