Думается мне, Стрельцов бы тут же привел пяток цитат из устава благочиния. Я заставила себя не вспоминать о нем. Не сейчас.
– Кирилл Аркадьевич на моем месте сказал бы, что это попытка вести торг без уплаты установленных пошлин и сборов, присвоив себе права крестьянского сословия, к которому вы не принадлежите. – Нелидов словно читал мои мысли.
– То есть работать как крестьянка я могу. А торговать как крестьянка – нет? – Я сложила руки на груди, в упор глядя на него. – Где здесь логика, Сергей Семенович?
– Работа – это ваше личное дело. Честный труд почетен для любого сословия. Однако вы пытаетесь обойти закон.
Я не выдержала.
– Я никого не убиваю и не обкрадываю! Я готова заплатить и пошлину, и сбор за место, и любой налог, который требуется! Но кто мне это позволит? Вы же сами сказали, что я не могу получить ни один документ без вводного листа. Сколько я буду его ждать? Год? Десять? Суды неторопливы, вы знаете это куда лучше меня.
– Да, но…
Я не унималась.
– Что толку в благоволении первых лиц уезда, если Кошкин просто подкупит пяток мелких чиновников и суд каждый раз будет откладываться на неопределенное время из-за очередной проволочки? Не будет же председатель дворянского собрания или исправник контролировать каждого клерка! А мне все это время голодать в полном соответствии с законом? В конце концов, я могу пожертвовать суммы, равные необходимым пошлинам, дворянской опеке. Пошлины пополняют казну, казна тратится на благо государства. Пусть мои деньги помогут вдовам и сиротам, в этом тоже есть благо государства. Пока ситуация с вводным листом не разрешится, будем соблюдать дух, а не букву закона.
– Вы меня с ума сведете, – проворчал Нелидов, и на миг мне почудились интонации Стрельцова.
Нет, не тот страстный шепот в темноте спальни, а начало очередной нотации о том, как подобает или не подобает себя вести барышне.
Оказывается, не почудились.
– Торговля противна существу дворянства, писал в своем наказе государь еще четверть века назад. Дворянин живет доходом со своей земли и с государевой службы. Торговать… это даже хуже, чем наняться к кому-нибудь работать.
– Но вы нанялись работать.
– Мне нужно содержать мать и сестру. И мы говорим не обо мне лично, Глафира Андреевна. Мы говорим о мнении света. Том мнении, о котором вы, как вы сами признались, имеете довольно смутное представление. Да, жалованная грамота дворянству позже отменила запрет на торговлю, позволив дворянам иметь на своей земле фабрики и продавать оптом все, что произвели на своей земле. Но у нас, в провинции, до сих пор живы старые мнения.
Я ошалело моргнула.
– Погодите. Дворянин живет доходом со своей земли. Но он не может продавать то, что произвел на своей земле. Воля ваша, Сергей Семенович, но звучит не слишком последовательно.
– Может, но оптом. Не зазорно продать то, что выросло на вашей земле, заезжему купцу. Или создав товарищество, как мы с вами собирались, – в таком случае вы не торговка, а держатель пая. Дворянка, торгующая с телеги, в розницу, одетая крестьянкой… Когда вас узнают, скандал будет чудовищный.
– Если узнают.
– Когда узнают. Прошу прощения, что напоминаю о вашей репутации, но… В уезде будут говорить только об одном. Что дворянка Глафира Верховская опустилась до торгашки. Это унизит не только вас, но и дворян всего уезда.
– Господи, какой же бред, – выдохнула я. – Какой непроходимый, идиотский бред!
Нелидов выпрямился.
– Вы называете бредом дворянскую честь?
О боже! Смогу ли я когда-нибудь по-настоящему понять этих людей?
– Дворянская честь состоит в том, что мы пользуемся привилегиями и не можем быть подвергнуты телесным наказаниям, так?
Нелидов кивнул.
– Закон позволяет мне торговать. Жалованная грамота дворянству от самого императора это разрешает. Почему же соблюдение закона государева унижает честь? Да, я помню про разницу между тем, чтобы договориться с купцом, и тем, чтобы самой встать за прилавок. Но торговля – это тоже работа. Такая же честная работа, как, скажем, сколачивать ульи, или вываривать воск, или приколачивать ступеньку, если уж на то пошло. Так почему честная работа должна оскорбить мою честь?
Нелидов вздохнул – который раз за этот недолгий разговор.
– Формально… формально вы правы, Глафира Андреевна. Закон на вашей стороне. Жалованная грамота действительно дает вам возможность торговать. – Он опять вздохнул. – Но есть закон писаный, а есть закон обычая, закон света. И он, увы, часто оказывается сильнее. Закон не запрещает графу самому чистить сапоги, но если он это сделает, его сочтут чудаком. А если дворянка встанет за прилавок… Свет решит, что она либо сошла с ума, либо окончательно пала. Закон защитит ваше имущество, но он не защитит вашу репутацию. А для дворянки репутация – это все. Вы уже столько сделали, чтобы ее восстановить, и хотите разрушить все одним днем.
– Но мне некого послать. Вы – дворянин, значит, тоже не встанете за прилавок. Все остальные слишком молоды или слишком простодушны. Герасим немой. Хорошо, свечи полежат до осени, пока вы оформите товарищество. Творог из ледника тоже никуда не денется – хотя ледник не бесконечен, вы можете поехать в город и пообщаться с лавочниками… если к тому времени Кошкин не надавит и на них, как надавил на купцов нашего уезда. – Я фыркнула. – Удивительно, сколько хлопот из-за одной несговорчивой барышни. Но веники… Воз веников не повесишь на чердаке. Нам нужно большое, сухое и проветриваемое помещение. У нас его нет. Значит, мы рискуем к осени получить вместо веников гниль или труху. А за них уже заплачено крестьянам.
Он открыл рот, я перебила его.
– Вы скажете, лучше потерять деньги, чем честь, и я соглашусь с вами. Но Савелий, будь он неладен, обеспечивал крестьян постоянным приработком. Да, незаконным. Однако крестьяне вряд ли об этом знали: барин нанял – они выполнили. К тому же, когда дети голодают и каждая змейка – сокровище, никто не будет вспоминать о законе. Значит, мне нужно думать о приработке для крестьян на моих землях. Чтобы они не взбунтовались. Чтобы доверяли мне. Чтобы не отправляли своих детей в город с рядчиком, который продает их как бесправную скотину. Вот в этом – настоящее бесчестье.
Нелидов молчал. Долго. Но по лицу его было видно, что он по-прежнему не согласен со мной. Я была уже уверена, что он просто запретит мне ехать в лучших традициях исправника, когда он сказал:
– Я не могу вас переспорить. На каждый мой аргумент вы находите два. Но если вы поступите по-своему, это будет катастрофа, и… Все наши планы, все, что мы обсудили с вами, рухнет. Никакого товарищества. Никакой ярмарки. И соседи вряд ли захотят иметь с вами дело. Потому что люди не любят, когда кто-то бросает вызов обычаям. Даже Северские, хоть оба большие оригиналы и на многое готовы смотреть сквозь пальцы, не смогут и не захотят вас защитить.
– Да кто меня узнает? Я ни разу в жизни не была в Больших Комарах! Я же не… – Чуть не брякнула «селебрити». – …Государыня императрица, чей портрет на каждой монете!
– Глафира Андреевна, как вы с вашим умом можете быть наивней ребенка! Вас видели обе ваши деревни. Стоит кому-то из крестьян встретить вас на рынке, через четверть часа будет знать весь уезд. Я не говорю о людях Северских, у которых вы гостили. О людях Белозерской. Да даже если никто из знакомых не попадется. Вы – дворянка, и в вас узнают дворянку. Все в вас говорит об этом. Ваша белая кожа, ваши руки…
Я невольно бросила взгляд на сломанный ноготь, который я не успела подпилить. Нелидов покачал головой.
– Посмотрите на руки хотя бы Матрены.
В этом он был прав, но не так-то просто оказалось отказаться от идеи, которая выглядела такой перспективной.
– Я могу выкрасить лицо и руки луковой шелухой. Прополоть пару грядок перед отъездом.
– Надеть старые лапти и сарафан, сгорбиться и имитировать крестьянский говор. Но взгляд вас выдаст. Прямой и внимательный взгляд, а не робкий и подобострастный. Стоит вам отвлечься, вы выпрямитесь. Вы будете выглядеть ряженой, Глафира Андреевна, и привлечете еще больше внимания. Скандал неизбежен. Я не способен вас отговорить, не могу вам запретить. Но я не стану вам помогать. – Он глубоко вздохнул. – Можете уволить меня, если хотите.
Теперь пришла моя очередь долго молчать.
– Хорошо, я вас поняла. Тогда давайте подумаем, можем ли мы поступить как-то по-другому?
Нелидов медленно выдохнул.
– Я думал…
– Что я прикажу вам заткнуться и исполнять приказы? Или уволю? Я, конечно, бываю самодура. – Я хмыкнула. – Но не настолько, чтобы не понять: если вы готовы отказаться от перспективы, которую вам посулили, значит, дело серьезное. Маскарад отменяется. Однако проблема остается: веники сами себя не продадут. А еще у меня в планах были ягоды и грибы, когда они пойдут. Итак, если я не могу торговать лично и не могу кого-то нанять, что нам остается, кроме как идти на поклон к соседям? У которых, как вы верно заметили, хватает собственных забот.
Снова повисло молчание. Я не торопила Нелидова, хотя у самой фантазия иссякла полностью.
Наконец, он перестал рисовать на листе бумаги абстрактные фигуры и поднял голову.
– Вы поедете не как торговка. Вы поедете как хозяйка. Как вы и планировали, наносить визиты. Хозяевам лучших гостиниц, при которых есть бани. Владельцу лучшей банной конторы. Аптекарям, которым нужен воск. Держателям трактиров неподалеку от почтовых станций – только упаси вас господь зайти в сам трактир.
– Полагаете, слухи о том, что Кошкин не желает, чтобы со мной торговали, еще не разошлись?
– Разошлись, – подтвердил он. – Поэтому вы сегодня же напишете вашей подруге, княгине Северской, что хотели бы наладить поставки в город, но сталкиваетесь с «некоторыми трудностями». Княгиня – женщина умная, как и ее супруг. О том, что вы пользуетесь их покровительством, уже услышали все. Теперь услышат и об их недовольстве новым положением дел.
– Князь не будет рисковать своими делами ради меня.
– Он и не будет рисковать, – сказал Нелидов. – Он будет защищать вас. Точнее, даже не вас. Существующий порядок. Князь – председатель дворянского собрания. Его обязанность – заботиться о членах этого собрания, особенно о тех, кто оказался в беде. А ваша ситуация – это прямой вызов всему дворянству уезда. Купец пытается диктовать свою волю дворянке, разорить ее, принудить к браку. Если председатель дворянского собрания позволит этому случиться, что решат другие? Что любой богатый мужик может вертеть дворянами, как ему вздумается? Это удар по репутации не только его, но и всего сословия. Защищая вас, он защищает честь мундира. Своего и всех остальных.
– А купцы окажутся между молотом и наковальней.
– Окажутся, – кивнул управляющий. – Именно поэтому вы не будете требовать от них невозможного. Вы будете предлагать купить несколько вязанок свечей для собственных нужд. Вы будете задавать вопросы. Вы, дворянка, хозяйка поместья, скажете владельцу лавки: «Милейший, до меня дошли слухи, будто купец Кошкин запрещает вам покупать воск на моей пасеке. Надеюсь, это лишь досужие сплетни? Ведь вы же – вольный человек и сами решаете, с кем вести дела, не так ли?» Кто-то откажет. Кто-то не посмеет отказать и купит немного, а потом будет ждать…
– Кто кого заборет, – хмыкнула я.
Нелидов улыбнулся.
– Поэтому я не возлагаю все надежды на ваши визиты. На рынке вы тоже выставите свой товар. Как вы и планировали, на крестьянской телеге с крестьянами-торговцами. Пусть на рынке торгует Герасим, а Матрена будет его языком. А я… – Он улыбнулся. – Буду тем, кто я есть. Недавно вернувшимся из Готтинбурга молодым человеком, увлекшимся заморскими теориями. Я буду проводить полевое исследование. Изучать спрос на сельскохозяйственные товары среди крестьян, чтобы потом написать еще один заумный трактат, который никто не станет читать. Это позволит мне быть неподалеку, наблюдать за процессом и вмешаться, если что.
Глава 4
Когда повозка, миновав городскую заставу, въехала на мощенную булыжником улицу, я невольно подалась вперед.
Большие Комары не пытались казаться столицей, но и захудалым городишкой не выглядели. Видимо, сказывалось влияние императорского двора, проводившего здесь лето. Мощеные улицы. Кое-где, правда, мостовая оставляла желать лучшего, и было очевидно, что в слякотную пору в этих местах бывает грязно. Ровные ряды домов: когда мы миновали окраину, не осталось ни одного вросшего в землю или покосившегося. Двухэтажные каменные особняки – богатых купцов и зажиточных дворян, как пояснил мне Нелидов – сияли свежей желтой и нежно-голубой краской. Деревянные дома людей попроще были выкрашены в неброские серые и кофейные тона, на которых выделялись белоснежные наличники и резные карнизы. Перед многими домами были разбиты палисадники, и сейчас в них буйно цвели пионы, ирисы и ранние розы.
Мы не стали заезжать на сам рынок. Остановились на краю площади. Чуть дальше виднелись аккуратные навесы, за ними каменные строения, напомнившие мне гостиный двор. Но здесь теснились крестьянские телеги, а кто-то и вовсе торговал с расстеленной на земле холстины.
Герасим втиснул нашу телегу между возом, груженным глиняными горшками, и телегой, с которой бойкая баба предлагала «холстины беленые». Где-то кудахтали куры и хрюкали поросята.
Матрена пристроила на край телеги доску, застелила полотном, начала аккуратными рядами выкладывать веники. Руки у нее дрожали. Герасим покачал головой. Тронул Матрену за локоть. Взял веник и с улыбкой шагнул к проходящей мимо даме в летах, не так чтобы заступить дорогу, но чтобы его заметили. Та смерила Герасима взглядом с ног до головы. Посмотрела на веник.
– И почем?
Герасим все с той же улыбкой растопырил пятерню. Кивнул на Матрену. Та пискнула:
– По пятаку, матушка. Хорошие веники, свежие, пышные, душистые.
Герасим кивнул ей почти с гордостью.
Женщина взяла веник, встряхнула. Придирчиво оглядела.
– Да за пятак я у Сидоркина три возьму. Давай по три змейки, и я сразу десяток заберу.
Матрена побледнела. Растерянно посмотрела на меня. Вспомнив, что ей велели спрашивать Герасима, а не барыню, ойкнула и повернулась к дворнику. Тот едва заметно качнул головой.
– Не могу, барыня. – Видно было, что эти простые слова дались Матрене с трудом.
– Мужика своего, значит, слушаешь, – кивнула женщина. – Суров, поди, мужик, с таким не забалуешь.
Матрена, красная как маков цвет, опустила глаза. Герасим кхекнул в бороду.
– По четыре отдашь, и по рукам, – обернулась покупательница к Герасиму. – Десяток за сорок змеек – хорошая цена.
Дворник кивнул и подставил ладонь. Медленно пересчитал монеты и широким жестом указал на телегу – выбирай, мол.
Наконец покупательница ушла. Герасим улыбнулся Матрене. Та снова зарделась. Решившись, набрала в грудь воздуха и крикнула:
– Венички… кому венички!
– Думаю, они справятся, – сказал Нелидов. – Пойдемте, кликну вам извозчика.
День закрутился в пестром калейдоскопе улиц, вывесок, лиц и запахов.
Тощий пожилой тевтонец обнюхал кусочек воска – не знаю, что он пытался понять сквозь густой аромат камфары – пожевал его. Разломил, долго и пристально изучал излом. Растер воск в руках, а потом растопил в фарфоровом тигле и пропустил через сито прозрачную жидкость – как будто и так не было ясно, что примесей в воске нет.
– Гут, фройляйн. Ошень гут!
Я приготовилась к долгому торгу, но аптекарь согласился сразу. То ли я продешевила, то ли «иноземец» еще не привык к местным торговым обычаям.
Я просто не смогла проехать мимо булочной от которой на всю улицу разносился теплый запах свежей выпечки и корицы. Купила себе калач – выехали затемно, и я успела проголодаться – по медовому прянику для своих домашних и диковинку – сахарный петушок на палочке для Катюшки.
Хозяин бани торговался долго и с удовольствием, словно компенсируя быстрое согласие аптекаря. На мой осторожный намек о Кошкине лишь хохотнул: «Ко мне в баню придворные ходить не гнушаются, а один раз сама императрица-матушка пожаловала» – и пустился в пространный рассказ о том, как ради высочайшего визита пришлось на целый день закрыть баню для посещений. Он даже велел принести резную шкатулку, в которой хранился злотник – монета, подаренная самой императрицей.
Я поняла намек и мимолетно упомянула в разговоре чету Северских. Купец разулыбался, но торговаться стал еще азартнее, будто это было проявлением особого уважения. Мы договорились, что я привезу ему еще березовых веников, а как березовый лист станет слишком жестким и грубым – дубовых. И, самое главное – липовых, нежных, целебных, которые заготавливают лишь пару недель перед цветением. Не зря же мое имение называется Липки.
Не обошлось и без отказов. Кого-то для меня не было дома, у кого-то внезапно не нашлось средств, а кто-то уже давно и прочно работал с «другими уважаемыми господами». Может, и правда работал – в конце концов, я не на пустое место приехала.
Как бы то ни было, я возвращалась на рынок уставшая от тряски по мостовой и разговоров, но довольная. Да, это были не многомиллионные контракты. Все же лиха беда начало.
Веников на телеге почти не осталось. Матрена, разрумянившаяся и веселая, нахваливала барышне товар: «Венички легкие. Усталость как рукой снимают, кровь разгоняют, душу радуют». Я даже остановилась на миг, не сразу узнав в этой бойкой торговке забитую бабу. Герасим встретился со мной взглядом, улыбнулся так гордо, словно это он сам лишь несколько часов назад боялся поднять глаза на людей.
Я улыбнулась им в ответ, взгляд скользнул по толпе… и улыбка приклеилась к лицу, когда неподалеку я увидела Заборовского.
Он снял шляпу и поклонился, широко улыбаясь. Я стиснула зубы. Больше всего мне хотелось просто повернуться к Заборовскому спиной. Однако этикет – так его и разэтак! – требовал, чтобы отказ в приветствии был элегантным и малозаметным для третьих лиц, но абсолютно ясным для адресата. Проигнорировать поклон – все равно что в наше время обложить матом вместо «здравствуйте».
Так что пришлось едва заметно кивнуть и отвести взгляд, выискивая в толпе Нелидова. Где он там со своим «полевым наблюдением»?
Заборовский сузил глаза, поняв намек. Отвернулся, тоже выглядывая кого-то. Подошел к мужчине с медной бляхой на темно-зеленом мундире и начал ему что-то говорить.
Мелькнула и исчезла серебряная монета – а может, мне это померещилось.
Мужчина с бляхой двинулся к моей телеге, и народ расступался перед ним, кланяясь.
Улыбка сползла с лица Матрены, она опустила глаза в пол, затеребила подол сарафана. Герасим посмурнел.
Откуда-то из толпы вынырнул Нелидов, встретившись со мной взглядом, качнул головой.
Я мысленно ругнулась и пошла к телеге.
– Так-так… – протянул мужчина. Взял веник двумя пальцами, покрутил его с таким видом, будто извлек из ямы нужника. – Это что за сор?
Матрена побледнела, глядя в землю.
