Матрена, красная как маков цвет, опустила глаза. Герасим кхекнул в бороду.
– По четыре отдашь, и по рукам, – обернулась покупательница к Герасиму. – Десяток за сорок змеек – хорошая цена.
Дворник кивнул и подставил ладонь. Медленно пересчитал монеты и широким жестом указал на телегу – выбирай, мол.
Наконец покупательница ушла. Герасим улыбнулся Матрене. Та снова зарделась. Решившись, набрала в грудь воздуха и крикнула:
– Венички… кому венички!
– Думаю, они справятся, – сказал Нелидов. – Пойдемте, кликну вам извозчика.
День закрутился в пестром калейдоскопе улиц, вывесок, лиц и запахов.
Тощий пожилой тевтонец обнюхал кусочек воска – не знаю, что он пытался понять сквозь густой аромат камфары – пожевал его. Разломил, долго и пристально изучал излом. Растер воск в руках, а потом растопил в фарфоровом тигле и пропустил через сито прозрачную жидкость – как будто и так не было ясно, что примесей в воске нет.
– Гут, фройляйн. Ошень гут!
Я приготовилась к долгому торгу, но аптекарь согласился сразу. То ли я продешевила, то ли «иноземец» еще не привык к местным торговым обычаям.
Я просто не смогла проехать мимо булочной от которой на всю улицу разносился теплый запах свежей выпечки и корицы. Купила себе калач – выехали затемно, и я успела проголодаться – по медовому прянику для своих домашних и диковинку – сахарный петушок на палочке для Катюшки.
Хозяин бани торговался долго и с удовольствием, словно компенсируя быстрое согласие аптекаря. На мой осторожный намек о Кошкине лишь хохотнул: «Ко мне в баню придворные ходить не гнушаются, а один раз сама императрица-матушка пожаловала» – и пустился в пространный рассказ о том, как ради высочайшего визита пришлось на целый день закрыть баню для посещений. Он даже велел принести резную шкатулку, в которой хранился злотник – монета, подаренная самой императрицей.
Я поняла намек и мимолетно упомянула в разговоре чету Северских. Купец разулыбался, но торговаться стал еще азартнее, будто это было проявлением особого уважения. Мы договорились, что я привезу ему еще березовых веников, а как березовый лист станет слишком жестким и грубым – дубовых. И, самое главное – липовых, нежных, целебных, которые заготавливают лишь пару недель перед цветением. Не зря же мое имение называется Липки.
Не обошлось и без отказов. Кого-то для меня не было дома, у кого-то внезапно не нашлось средств, а кто-то уже давно и прочно работал с «другими уважаемыми господами». Может, и правда работал – в конце концов, я не на пустое место приехала.
Как бы то ни было, я возвращалась на рынок уставшая от тряски по мостовой и разговоров, но довольная. Да, это были не многомиллионные контракты. Все же лиха беда начало.
Веников на телеге почти не осталось. Матрена, разрумянившаяся и веселая, нахваливала барышне товар: «Венички легкие. Усталость как рукой снимают, кровь разгоняют, душу радуют». Я даже остановилась на миг, не сразу узнав в этой бойкой торговке забитую бабу. Герасим встретился со мной взглядом, улыбнулся так гордо, словно это он сам лишь несколько часов назад боялся поднять глаза на людей.
Я улыбнулась им в ответ, взгляд скользнул по толпе… и улыбка приклеилась к лицу, когда неподалеку я увидела Заборовского.
Он снял шляпу и поклонился, широко улыбаясь. Я стиснула зубы. Больше всего мне хотелось просто повернуться к Заборовскому спиной. Однако этикет – так его и разэтак! – требовал, чтобы отказ в приветствии был элегантным и малозаметным для третьих лиц, но абсолютно ясным для адресата. Проигнорировать поклон – все равно что в наше время обложить матом вместо «здравствуйте».
Так что пришлось едва заметно кивнуть и отвести взгляд, выискивая в толпе Нелидова. Где он там со своим «полевым наблюдением»?
Заборовский сузил глаза, поняв намек. Отвернулся, тоже выглядывая кого-то. Подошел к мужчине с медной бляхой на темно-зеленом мундире и начал ему что-то говорить.
Мелькнула и исчезла серебряная монета – а может, мне это померещилось.
Мужчина с бляхой двинулся к моей телеге, и народ расступался перед ним, кланяясь.
Улыбка сползла с лица Матрены, она опустила глаза в пол, затеребила подол сарафана. Герасим посмурнел.
Откуда-то из толпы вынырнул Нелидов, встретившись со мной взглядом, качнул головой.
Я мысленно ругнулась и пошла к телеге.
– Так-так… – протянул мужчина. Взял веник двумя пальцами, покрутил его с таким видом, будто извлек из ямы нужника. – Это что за сор?
Матрена побледнела, глядя в землю.
– Телегу и товар я конфискую. Нечего всяким деревенщинам жителям нашего славного города дрянь продавать.
– Позвольте, что тут происходит? – вмешался Нелидов. – Господин квартальный надзиратель, на каком основании вы собираетесь конфисковать товар у этих крестьян?
– Ваше благородие, я тут за порядок отвечаю. Вы пытаетесь противодействовать законной власти. – Квартальный ухмыльнулся. – Может, эти веники вовсе краденые, а вы, ваше благородие, хотите воров от правосудия уберечь?
– Батюшки, да что ж это делается-то! – всхлипнула Матрена.
Я прибавила шагу. А квартальный, кажется, уже почувствовал запах крови. Или легкой наживы.
– Я гляжу, вы, ваше благородие, больно уж печетесь об этих торговцах. Уж не в доле ли с ними? Али товар этот краденый и есть – ваш?
Нелидов побелел от ярости.
– Да как вы смеете!..
– А то как же, – не унимался смотритель, играя на публику. – Все мы знаем, как оно бывает. Иной барин, что состоянье свое проиграл, не побрезгует и мужицким промыслом поживиться. Вон, поглядите, добрые люди! Дворянин, а за воров вступается! Может, нам его самого к исправнику отвести, для дознания?
Толпа загудела. Кто-то неодобрительно, кто-то – с откровенным злорадством.
– Это мои люди, – ровно и четко произнесла я. Внутри все клокотало от злости, но голос оставался ледяным. Я запомнила урок, невольно преподанный мне мужем Матрены. – Я – Глафира Андреевна Верховская, дворянка. И я даю вам слово…
Квартальный, который поначалу осекся, опомнился.
– Барышня, не ваше это дело с властями спорить. Если у вас какие-то вопросы – идите, жалуйтесь исправнику. Он разберется.
– Кирилл Аркадьевич разберется, не сомневаюсь, – кивнула я. – Он любит гостить в нашем имении. Я обернулась. – Сергей Семенович, вас не затруднит взять извозчика и доехать до управы? Или подождите. Будьте любезны, найдите мне перо и чернила. Я напишу Кириллу Аркадьевичу, чтобы вам не пришлось долго объяснять.
– Как прикажете, Глафира Андреевна.
Квартальный нахмурился, пытаясь понять, не блефую ли я. Я улыбнулась.
– И заодно Виктору Александровичу об увиденной мною сегодня попытке нарушения порядка человеком, призванным смотреть за порядком. Похоже, кто-то должен сторожить сторожей.
И тут из толпы раздался звучный голос.
– Ах, Глафира Андреевна, какими судьбами! – Заборовский подошел ближе. – Неужели решили лично проверить, по какой цене мужики овес продают? Похвальное рвение для хозяйки. Или… – добавил он чуть тише, но так, чтобы слышали все. – Или дела имения настолько плохи, что вы вынуждены лично торговать с телеги?
– Эраст Петрович, почему я не удивлена, – пропела я. – Вы, как всегда, судите всех по себе.
Вокруг все старательно делали вид, будто заняты собственными делами. Не забывая коситься в нашу сторону. Еще бы, нечасто баре выясняют отношения.
– В отличие от ваших, мои дела идут прекрасно, – продолжала я. – Настолько, что я даже могу позволить себе благотворительность.
Я указала на Матрену и телегу.
– Вместо того чтобы, подобно вам, развлекаться охотой и картами, я приняла на себя заботу о своих крестьянах. И не поленилась лично проследить, чтобы никакой недобросовестный делец их не обобрал и каждая змейка, заработанная честным тружеником, попала в его, в смысле, ее кошель.
– Благотворительность? Браво! – Заборовский демонстративно похлопал в ладоши. – Ты как всегда щедра, душа моя. – Он понизил голос, но шепот его был слышен всей площади. – Особенно по ночам. Так что же, теперь ты раздаешь свою… благосклонность мужикам? – Он указал на Герасима.
Кто-то хихикнул.
Нелидов потянул с руки перчатку.
– Сергей Семенович. – Я не повысила голос, но Нелидов замер. – Ваша перчатка стоит дороже, чем весь господин Заборовский. Не стоит марать ее. Лучше помогите Герасиму собрать товар. Торговля на сегодня окончена.
Толпа, до сих пор гудевшая, притихла. Неужели это я вдруг обрела такую чудодейственную силу убеждения? Нет. Народ начал расступаться и кланяться.
К нам приближался исправник.
Он был еще слишком далеко, чтобы мне присесть в реверансе. Но, кажется, теперь я не одна. Я снова улыбнулась Заборовскому.
– А может, продать вам эти веники, Эраст Петрович? Сходите в баню. От вас смердит куда сильнее, чем от моего дворника после целого дня работы в хлеву.
– После вас, душа моя, после вас. Впрочем, тебе это не поможет… Тело-то можно отмыть. Но замаранное грязью имя – никогда. Твое имя давно пахнет отнюдь не розами.
Стрельцов скрестил руки на груди и замер. Сейчас на его лице не было даже того любопытства, как когда он наблюдал за моим спором с Кошкиным. Статуя.
Внутри что-то сжалось. Я сглотнула вставший в горле ком. Похоже, все оскорбленные отказом мужчины одинаковы. Зря я надеялась на его благородство. Придется рассчитывать только на себя.
Я улыбнулась.
– Знаете, Эраст Петрович, вы правы. Мое имя действительно пахнет не розами. Оно пахнет медом, воском и честным трудом.
– И нищетой, – ухмыльнулся он.
– Господь велел нам в поте лица добывать хлеб свой. Я благодарю Его за то, что избавил меня от вас. И за урок, им преподанный. Жаль только, что Он выбрал для этого урока такое никчемное существо.
– Однако вы помнили обо мне все эти годы, – самодовольно протянул Заборовский.
– Помнила. Как помнят вкус рвоты после дурной пищи. И больше не тащат в рот что попало.
В толпе загоготали. Заборовский побелел.
– Ах ты шлюха!
Кто-то ахнул, кто-то взвизгнул.
– Господин Заборовский, – раздался холодный голос.
Все стихло. Заборовский обернулся.
– А, Кирилл Аркадьевич. Вы видите, что себе позволяет эта… особа!
– Я вижу нарушение общественного порядка. – Он обвел взглядом притихшую толпу. – Вы тоже это видите, господа?
Кто-то поддакнул. Стрельцов кивнул сам себе.
– Квартальный! Почему не пресек?
– Так я, ваше благородие…
– Зайдешь в управу, я с тобой потом побеседую. – Исправник снова повернулся к Заборовскому. – Еще я вижу попытку публичной клеветы и нанесения умышленной обиды. – Его голос стал жестче. – Что, согласно Манифесту о поединках и восстановлении порядка в дворянском обществе, является тяжким преступлением, за которым следует судебное разбирательство и лишение чести.
Заборовский скрежетнул зубами.
– Это было… в порыве гнева. Глафира Андреевна, я приношу вам свои извинения.
Он широко улыбнулся исправнику.
– Извинения принесены публично. Я могу быть свободен, господин исправник?
– Не торопитесь.
В голосе Стрельцова не было ни единой эмоции. Так мог бы говорить оживший свод законов, и меня передернуло от этого тона.
– Позвольте мне как исправнику этого уезда уточнить некоторые детали. Вы, Эраст Петрович Заборовский, были осуждены за участие в дуэли с Павлом Андреевичем Верховским, разжалованы в рядовые и сосланы в Скалистый край.
– Я отбыл свое наказание и выслужил прощение, – вскинулся бывший гусар.
– Похвально. Однако вам должно быть известно, что отбытие наказания за одно преступление не искупает другие. Вы, господин Заборовский, только что, в присутствии десятков свидетелей, произнесли клевету в адрес дворянки. Согласно манифесту о поединках, это тяжкая обида в присутствии многих. Это первое.
В толпе зашептались.
– Второе – вы заявили о неспособности Глафиры Андреевны вести хозяйство должным образом и мнимой нищете. Мало кто согласится иметь дела с плохой хозяйкой. То есть вы не только оклеветали ее, но пытались нанести почтенной помещице экономический ущерб, распространяя порочащие ее слухи.
Заборовский побелел.
– Но я лишь высказал мнение!
– Вы нанесли публичное оскорбление дворянке. Раньше вы уже были осуждены и сосланы. Теперь вы вновь совершаете преступление против чести. Повторное преступление наказывается ужесточенно.
– Вы в своем уме? – возмутился Заборовский.
Стрельцов продолжал перечислять тоном робота:
– Согласно уложению о наказаниях, вам грозит заключение в крепость на срок от восьми месяцев до полутора лет, штраф в размере от пятидесяти до пятисот отрубов. Если же уездный суд признает ваши действия особо оскорбительными для дворянского сословия, возможно лишение некоторых прав состояния и повторная ссылка на службу в удаленные гарнизоны. – Стрельцов тонко улыбнулся. – Вы, между прочим, только что поставили под сомнение и мой разум, что может быть расценено как оскорбление представителя власти при исполнении.
Заборовский открыл рот, но слова застряли у него в горле. Он посмотрел на меня, и в его глазах была уже не ярость, а откровенный страх. Я же смотрела на него и не чувствовала ничего, кроме горечи. Что бы ни произошло дальше, оно не вернет ни мертвых, ни ту девочку, которая поверила в настоящую любовь.
– Однако, – сказал Стрельцов, и его тон чуть смягчился, давая Заборовскому призрачную надежду. – Закон также предполагает возможность примирения сторон. Если госпожа Верховская сочтет ваши извинения достаточными и подаст прошение о прекращении дела…
Заборовский опустился на колено.
– Глафира Андреевна, я…
