– Телегу и товар я конфискую. Нечего всяким деревенщинам жителям нашего славного города дрянь продавать.
– Позвольте, что тут происходит? – вмешался Нелидов. – Господин квартальный надзиратель, на каком основании вы собираетесь конфисковать товар у этих крестьян?
– Ваше благородие, я тут за порядок отвечаю. Вы пытаетесь противодействовать законной власти. – Квартальный ухмыльнулся. – Может, эти веники вовсе краденые, а вы, ваше благородие, хотите воров от правосудия уберечь?
– Батюшки, да что ж это делается-то! – всхлипнула Матрена.
Я прибавила шагу. А квартальный, кажется, уже почувствовал запах крови. Или легкой наживы.
– Я гляжу, вы, ваше благородие, больно уж печетесь об этих торговцах. Уж не в доле ли с ними? Али товар этот краденый и есть – ваш?
Нелидов побелел от ярости.
– Да как вы смеете!..
– А то как же, – не унимался смотритель, играя на публику. – Все мы знаем, как оно бывает. Иной барин, что состоянье свое проиграл, не побрезгует и мужицким промыслом поживиться. Вон, поглядите, добрые люди! Дворянин, а за воров вступается! Может, нам его самого к исправнику отвести, для дознания?
Толпа загудела. Кто-то неодобрительно, кто-то – с откровенным злорадством.
– Это мои люди, – ровно и четко произнесла я. Внутри все клокотало от злости, но голос оставался ледяным. Я запомнила урок, невольно преподанный мне мужем Матрены. – Я – Глафира Андреевна Верховская, дворянка. И я даю вам слово…
Квартальный, который поначалу осекся, опомнился.
– Барышня, не ваше это дело с властями спорить. Если у вас какие-то вопросы – идите, жалуйтесь исправнику. Он разберется.
– Кирилл Аркадьевич разберется, не сомневаюсь, – кивнула я. – Он любит гостить в нашем имении. Я обернулась. – Сергей Семенович, вас не затруднит взять извозчика и доехать до управы? Или подождите. Будьте любезны, найдите мне перо и чернила. Я напишу Кириллу Аркадьевичу, чтобы вам не пришлось долго объяснять.
– Как прикажете, Глафира Андреевна.
Квартальный нахмурился, пытаясь понять, не блефую ли я. Я улыбнулась.
– И заодно Виктору Александровичу об увиденной мною сегодня попытке нарушения порядка человеком, призванным смотреть за порядком. Похоже, кто-то должен сторожить сторожей.
И тут из толпы раздался звучный голос.
– Ах, Глафира Андреевна, какими судьбами! – Заборовский подошел ближе. – Неужели решили лично проверить, по какой цене мужики овес продают? Похвальное рвение для хозяйки. Или… – добавил он чуть тише, но так, чтобы слышали все. – Или дела имения настолько плохи, что вы вынуждены лично торговать с телеги?
– Эраст Петрович, почему я не удивлена, – пропела я. – Вы, как всегда, судите всех по себе.
Вокруг все старательно делали вид, будто заняты собственными делами. Не забывая коситься в нашу сторону. Еще бы, нечасто баре выясняют отношения.
– В отличие от ваших, мои дела идут прекрасно, – продолжала я. – Настолько, что я даже могу позволить себе благотворительность.
Я указала на Матрену и телегу.
– Вместо того чтобы, подобно вам, развлекаться охотой и картами, я приняла на себя заботу о своих крестьянах. И не поленилась лично проследить, чтобы никакой недобросовестный делец их не обобрал и каждая змейка, заработанная честным тружеником, попала в его, в смысле, ее кошель.
– Благотворительность? Браво! – Заборовский демонстративно похлопал в ладоши. – Ты как всегда щедра, душа моя. – Он понизил голос, но шепот его был слышен всей площади. – Особенно по ночам. Так что же, теперь ты раздаешь свою… благосклонность мужикам? – Он указал на Герасима.
Кто-то хихикнул.
Нелидов потянул с руки перчатку.
– Сергей Семенович. – Я не повысила голос, но Нелидов замер. – Ваша перчатка стоит дороже, чем весь господин Заборовский. Не стоит марать ее. Лучше помогите Герасиму собрать товар. Торговля на сегодня окончена.
Толпа, до сих пор гудевшая, притихла. Неужели это я вдруг обрела такую чудодейственную силу убеждения? Нет. Народ начал расступаться и кланяться.
К нам приближался исправник.
Он был еще слишком далеко, чтобы мне присесть в реверансе. Но, кажется, теперь я не одна. Я снова улыбнулась Заборовскому.
– А может, продать вам эти веники, Эраст Петрович? Сходите в баню. От вас смердит куда сильнее, чем от моего дворника после целого дня работы в хлеву.
– После вас, душа моя, после вас. Впрочем, тебе это не поможет… Тело-то можно отмыть. Но замаранное грязью имя – никогда. Твое имя давно пахнет отнюдь не розами.
Стрельцов скрестил руки на груди и замер. Сейчас на его лице не было даже того любопытства, как когда он наблюдал за моим спором с Кошкиным. Статуя.
Внутри что-то сжалось. Я сглотнула вставший в горле ком. Похоже, все оскорбленные отказом мужчины одинаковы. Зря я надеялась на его благородство. Придется рассчитывать только на себя.
Я улыбнулась.
– Знаете, Эраст Петрович, вы правы. Мое имя действительно пахнет не розами. Оно пахнет медом, воском и честным трудом.
– И нищетой, – ухмыльнулся он.
– Господь велел нам в поте лица добывать хлеб свой. Я благодарю Его за то, что избавил меня от вас. И за урок, им преподанный. Жаль только, что Он выбрал для этого урока такое никчемное существо.
– Однако вы помнили обо мне все эти годы, – самодовольно протянул Заборовский.
– Помнила. Как помнят вкус рвоты после дурной пищи. И больше не тащат в рот что попало.
В толпе загоготали. Заборовский побелел.
– Ах ты шлюха!
Кто-то ахнул, кто-то взвизгнул.
– Господин Заборовский, – раздался холодный голос.
Все стихло. Заборовский обернулся.
– А, Кирилл Аркадьевич. Вы видите, что себе позволяет эта… особа!
– Я вижу нарушение общественного порядка. – Он обвел взглядом притихшую толпу. – Вы тоже это видите, господа?
Кто-то поддакнул. Стрельцов кивнул сам себе.
– Квартальный! Почему не пресек?
– Так я, ваше благородие…
– Зайдешь в управу, я с тобой потом побеседую. – Исправник снова повернулся к Заборовскому. – Еще я вижу попытку публичной клеветы и нанесения умышленной обиды. – Его голос стал жестче. – Что, согласно Манифесту о поединках и восстановлении порядка в дворянском обществе, является тяжким преступлением, за которым следует судебное разбирательство и лишение чести.
Заборовский скрежетнул зубами.
– Это было… в порыве гнева. Глафира Андреевна, я приношу вам свои извинения.
Он широко улыбнулся исправнику.
– Извинения принесены публично. Я могу быть свободен, господин исправник?
– Не торопитесь.
В голосе Стрельцова не было ни единой эмоции. Так мог бы говорить оживший свод законов, и меня передернуло от этого тона.
– Позвольте мне как исправнику этого уезда уточнить некоторые детали. Вы, Эраст Петрович Заборовский, были осуждены за участие в дуэли с Павлом Андреевичем Верховским, разжалованы в рядовые и сосланы в Скалистый край.
– Я отбыл свое наказание и выслужил прощение, – вскинулся бывший гусар.
– Похвально. Однако вам должно быть известно, что отбытие наказания за одно преступление не искупает другие. Вы, господин Заборовский, только что, в присутствии десятков свидетелей, произнесли клевету в адрес дворянки. Согласно манифесту о поединках, это тяжкая обида в присутствии многих. Это первое.
В толпе зашептались.
– Второе – вы заявили о неспособности Глафиры Андреевны вести хозяйство должным образом и мнимой нищете. Мало кто согласится иметь дела с плохой хозяйкой. То есть вы не только оклеветали ее, но пытались нанести почтенной помещице экономический ущерб, распространяя порочащие ее слухи.
Заборовский побелел.
– Но я лишь высказал мнение!
– Вы нанесли публичное оскорбление дворянке. Раньше вы уже были осуждены и сосланы. Теперь вы вновь совершаете преступление против чести. Повторное преступление наказывается ужесточенно.
– Вы в своем уме? – возмутился Заборовский.
Стрельцов продолжал перечислять тоном робота:
– Согласно уложению о наказаниях, вам грозит заключение в крепость на срок от восьми месяцев до полутора лет, штраф в размере от пятидесяти до пятисот отрубов. Если же уездный суд признает ваши действия особо оскорбительными для дворянского сословия, возможно лишение некоторых прав состояния и повторная ссылка на службу в удаленные гарнизоны. – Стрельцов тонко улыбнулся. – Вы, между прочим, только что поставили под сомнение и мой разум, что может быть расценено как оскорбление представителя власти при исполнении.
Заборовский открыл рот, но слова застряли у него в горле. Он посмотрел на меня, и в его глазах была уже не ярость, а откровенный страх. Я же смотрела на него и не чувствовала ничего, кроме горечи. Что бы ни произошло дальше, оно не вернет ни мертвых, ни ту девочку, которая поверила в настоящую любовь.
– Однако, – сказал Стрельцов, и его тон чуть смягчился, давая Заборовскому призрачную надежду. – Закон также предполагает возможность примирения сторон. Если госпожа Верховская сочтет ваши извинения достаточными и подаст прошение о прекращении дела…
Заборовский опустился на колено.
– Глафира Андреевна, я…
Я честно попыталась найти в душе хоть каплю жалости.
– Не позорьтесь, Эраст Петрович. Я не приму ваших извинений. Никогда. Кирилл Аркадьевич, я настаиваю, чтобы этот человек ответил по всей строгости закона.
Взгляд Стрельцова на мгновение потеплел, но он тут же снова надел маску бесстрастного исправника.
– Что ж, так тому и быть. Гришин!
Из толпы вывинтился пристав.
– Арестовать господина Заборовского. Предъявленные обвинения: публичная клевета, нанесение оскорбления дворянке и… – он посмотрел на Заборовского, который инстинктивно сделал шаг назад, – …сопротивление законным требованиям представителя власти. Доставить в участок.
Заборовский дернулся, когда Гришин взял его за локоть.
– Вы пожалеете об этом!
Стрельцов остался невозмутимым.
Гришин и подскочивший квартальный повели бывшего гусара прочь. Толпа молча расступалась. Стрельцов повернулся ко мне.
– Глафира Андреевна. – Его голос звучал так же бесстрастно, но глаза улыбались. – Вам придется проехать со мной, чтобы дать официальные показания.
Глава 5
Собраться с мыслями удалось не сразу. Я знала зануду, готового воспитывать меня по поводу и без. Помнила страстного и нежного любовника в темноте спальни. Героя, готового пожертвовать собой ради остальных – там, в омшанике, когда он уже закрывал собой шипящую гранату и, если бы не магия Вареньки… меня передернуло при этой мысли. Но сейчас – точнее, пару минут назад – передо мной стоял безжалостный инквизитор. Паук в паутине, хладнокровно наблюдающий, как шершень бьется, пытается жалить, не понимая, что каждый рывок запутывает его лишь сильнее. Пока не придет время впрыснуть яд.
Такой Стрельцов пугал до озноба.
Знаю ли я этого человека на самом деле?
– Сергей Семенович, пожалуйста, присмотрите, пока Матрена и Герасим собирают товар, и можете отправляться с ними домой, – приказала я, сама удивляясь, как спокойно звучит мой голос.
– Но… Глафира Андреевна, как же будете возвращаться вы сами? Вы не можете оставаться в городе одна. Я должен вас сопровождать.
– Глафира Андреевна будет не одна, – вмешался Стрельцов. Обернулся к Матрене. – Поедешь с барыней в управу.
– За что, ваше благородие? – охнула она.
– Не «за что», а «зачем», – улыбнулся он. – Люди плохо болтают о барышнях, которые разъезжают по городу наедине с мужчиной. Даже если мужчина – исправник, а поездка связана с необходимостью правосудия.
Показалось мне или в его голосе промелькнуло что-то похожее на сожаление?
Я заколебалась. Дуэнья была нужна мне как собаке пятая нога, но…
Но как же я скучала!
И он, кажется, тоже. Потому что сейчас на меня смотрел не исправник, заботящийся о приличиях. Мужчина, во взгляде которого я видела то, в чем не хотела признаться самой себе. Если мы останемся наедине, одного прикосновения хватит, чтобы я потеряла голову. Чтобы мы оба потеряли голову.
А голова мне еще пригодится.
Но лучше бы тут не было Матрены.
– У людей языки что помело, как начнут мести – не остановишь, – согласилась она.
