Я честно попыталась найти в душе хоть каплю жалости.
– Не позорьтесь, Эраст Петрович. Я не приму ваших извинений. Никогда. Кирилл Аркадьевич, я настаиваю, чтобы этот человек ответил по всей строгости закона.
Взгляд Стрельцова на мгновение потеплел, но он тут же снова надел маску бесстрастного исправника.
– Что ж, так тому и быть. Гришин!
Из толпы вывинтился пристав.
– Арестовать господина Заборовского. Предъявленные обвинения: публичная клевета, нанесение оскорбления дворянке и… – он посмотрел на Заборовского, который инстинктивно сделал шаг назад, – …сопротивление законным требованиям представителя власти. Доставить в участок.
Заборовский дернулся, когда Гришин взял его за локоть.
– Вы пожалеете об этом!
Стрельцов остался невозмутимым.
Гришин и подскочивший квартальный повели бывшего гусара прочь. Толпа молча расступалась. Стрельцов повернулся ко мне.
– Глафира Андреевна. – Его голос звучал так же бесстрастно, но глаза улыбались. – Вам придется проехать со мной, чтобы дать официальные показания.
Глава 5
Собраться с мыслями удалось не сразу. Я знала зануду, готового воспитывать меня по поводу и без. Помнила страстного и нежного любовника в темноте спальни. Героя, готового пожертвовать собой ради остальных – там, в омшанике, когда он уже закрывал собой шипящую гранату и, если бы не магия Вареньки… меня передернуло при этой мысли. Но сейчас – точнее, пару минут назад – передо мной стоял безжалостный инквизитор. Паук в паутине, хладнокровно наблюдающий, как шершень бьется, пытается жалить, не понимая, что каждый рывок запутывает его лишь сильнее. Пока не придет время впрыснуть яд.
Такой Стрельцов пугал до озноба.
Знаю ли я этого человека на самом деле?
– Сергей Семенович, пожалуйста, присмотрите, пока Матрена и Герасим собирают товар, и можете отправляться с ними домой, – приказала я, сама удивляясь, как спокойно звучит мой голос.
– Но… Глафира Андреевна, как же будете возвращаться вы сами? Вы не можете оставаться в городе одна. Я должен вас сопровождать.
– Глафира Андреевна будет не одна, – вмешался Стрельцов. Обернулся к Матрене. – Поедешь с барыней в управу.
– За что, ваше благородие? – охнула она.
– Не «за что», а «зачем», – улыбнулся он. – Люди плохо болтают о барышнях, которые разъезжают по городу наедине с мужчиной. Даже если мужчина – исправник, а поездка связана с необходимостью правосудия.
Показалось мне или в его голосе промелькнуло что-то похожее на сожаление?
Я заколебалась. Дуэнья была нужна мне как собаке пятая нога, но…
Но как же я скучала!
И он, кажется, тоже. Потому что сейчас на меня смотрел не исправник, заботящийся о приличиях. Мужчина, во взгляде которого я видела то, в чем не хотела признаться самой себе. Если мы останемся наедине, одного прикосновения хватит, чтобы я потеряла голову. Чтобы мы оба потеряли голову.
А голова мне еще пригодится.
Но лучше бы тут не было Матрены.
– У людей языки что помело, как начнут мести – не остановишь, – согласилась она.
– Но мы уже ездили с вами к Северским.
Что я несу? Мало мне только что разразившегося скандала, надо окончательно похоронить остатки репутации? Чтобы Марья Алексеевна потом не смогла защитить очередную оступившуюся Глашу, Машу или Дашу?
– Тогда мы не ехали в одной коляске. Тогда возницей был пристав. Тогда вы направлялись в гости к княгине. Тогда, наконец, я не был… – Он стиснул челюсти, будто пытаясь остановить неосторожные слова. – Я не был вынужден останавливать господина Заборовского. Любая ваша оплошность сейчас подтвердит его слова в глазах общества. Глафира Андреевна, почему вам нужно напоминать об этом?
– Потому что я – дура, – вырвалось у меня. – Простите.
Щеки зарделись. От стыда или от его взгляда?
– Однако Матрена не поможет Глафире Андреевне вернуться в имение, – очень вовремя вмешался Нелидов.
– У меня есть выезд, и я доставлю обеих в усадьбу. Тем более что дела снова требуют моего присутствия в деревне.
Нелидов кивнул. Меня так и подмывало спросить, как продвигается расследование, но не здесь. И не сейчас.
В коляске извозчика оказалось всего два места. Матрена двинулась было к козлам, но Стрельцов жестом указал ей на коляску, а сам устроился рядом с кучером. Матрена сдвинулась в угол, сжалась, стараясь занимать как можно меньше места. Я сделала вид, что не заметила ее смущения и того, как она всю дорогу смотрит на свои стиснутые на коленях руки. Сама я пыталась разглядывать город – но дома, мимо которых я проезжала днем, не узнавались и не оставались в памяти. Взгляд то и дело возвращался к прямой спине Стрельцова. Воздух между нами словно наэлектризовался, так что дышать было тяжело.
Мимо лица промелькнуло что-то светлое. Я машинально отмахнулась. Бумажная птичка изменила направление и упала прямо в руки гимназисту. Тот озадаченно посмотрел на нее, толкнул в бок приятеля. Переглянувшись, оба шмыгнули в кондитерскую. А из окна богатого особняка, мимо которого мы проезжали, раздался пьяный смех. Со второго этажа слетела еще одна птичка, и еще. Я оглянулась. За нашими спинами начал собираться народ. Мужики, бабы, мальчишки с криком и смехом тянули руки, пытаясь поймать летящих в окно птичек.
– Останови, – велел Стрельцов извозчику. – Прошу прощения, Глафира Андреевна.
Он направился к дому. Я тоже вылезла из коляски, разглядывая сцену.
Молодой человек, стоящий в оконном проеме, выглядел ровесником Кирилла, может, чуть моложе. Золотистые кудри рассыпались по высокому лбу, черты лица правильные. Если бы не мутный, расфокусированный взгляд и алая краска, заливающая щеки, с него можно было бы писать ангела. Не пухлого херувимчика с крылышками, а падшего ангела. Молодой человек был безбожно пьян. Одной рукой он оперся о раму, второй потряс бумажкой.
В толпе одобрительно засвистели.
– Это ж деньги! – ахнула Матрена. – Муж из города привез, показывал. Ассигнации.
Она выговорила это слово старательно, будто заученное. Добавила:
– И все же медь да серебро – оно вернее будет.
Молодой человек в пару движений сложил очередной самолетик и запустил в толпу.
– Кирилл Аркадьевич! Сокол вы наш ясный! – радостно закричал он, высовываясь в окно так, что я испугалась: упадет! – Вот уж не ждал! Поднимайтесь к нам, выпейте со мной! Мне сегодня невероятно везет!
Из глубины комнаты донесся чей-то недовольный пьяный голос:
– Алексей, брось свои глупости! Вернись за стол! Я должен отыграться!
– Да погоди ты! – отмахнулся пьяный. Снова свесился через подоконник. – А где же ваша прелестная кузина? Ванька, открой!
Дверь отворилась. Через некоторое время исправник появился в окне рядом с Алексеем. Сказал что-то коротко и жестко – я не расслышала, но смеяться пьяный перестал. Окно закрылось, задернулась штора.
На улице разочарованно загудели. Исправник вышел на крыльцо.
– Разойдись.
Он говорил негромко, но услышали, кажется, все. Народ заворчал, я напряглась, однако люди начали расходиться. Стрельцов дождался, пока прохожие снова двинутся по своим делам, и только тогда вернулся к коляске.
– Вам не следовало выходить из двуколки, – сказал он, подавая мне руку. – Они могли взбунтоваться, и тогда вам пришлось бы быстро уезжать.
Он был прав, поэтому я молча влезла в коляску.
– Еще раз прошу прощения за задержку. – Стрельцов взобрался на козлы. – Столичная золотая молодежь. Считают, что весь мир у их ног.
Повозка тронулась.
– Иногда я жалею, что полвека назад государь отменил обязательную службу для дворян, – с горькой усмешкой добавил Стрельцов. – Возможно, тогда таких вот… пустых прожигателей жизни было бы меньше.
Он помолчал, глядя перед собой, и добавил уже тише:
– А может, и больше. Тех, кто сломался бы, не выдержав.
Молчание стало еще более вязким, тягостным. Не знаю, о чем думал Стрельцов. Я – о том, не был ли этот красавчик предметом воздыханий Вареньки. Что сказала бы она, увидев его сегодня – если, конечно, я не ошибаюсь в своих догадках. Ужаснулась бы? Или объявила бы пьяный кураж щедростью и широтой души? У влюбленных барышень мозг отключается напрочь – и я тому отличный пример.
Я прекрасно понимала и страх Стрельцова за кузину, и ее отчаянное желание доказать, что она уже взрослая. Его попытки защитить – и ее право учиться на собственных ошибках, потому что не родилось еще ни в одном мире подростка, способного научиться на чужих.
Вот только плата за ошибки может быть чересчур велика. И этому я тоже отличный пример.
Стоит ли говорить Вареньке, что я, возможно, видела в городе ее идеал – в далеко не лучшем свете? Не поверит. Скажет – не он. Или решит спасать падшего ангела – ведь исключительно настоящей любви ему не хватает, чтобы осознать истинные ценности.
Стоит ли говорить Стрельцову о приглашении? Да. Однозначно – да. Я поежилась, представив его реакцию, и начала подбирать слова.
Как ребенок, честное слово.
Я так и не раскрыла рта, пока мы подъезжали к управе. Пока поднимались по трем ступенькам лестницы и шли по полутемному коридору – и Стрельцов приказывал какому-то служащему послать к нему за его выездом. Наконец мы подошли к двери кабинета.
– Посиди здесь, – велел он Матрене, указав на скамью. Жестом пропустил меня вперед.
Закрылась тяжелая дверь. Мир исчез. Остались только его руки, сжавшие мои плечи, и его лицо совсем близко.
– Я скучал, – выдохнул Кирилл.
И этот едва слышный шепот стер из памяти и Вареньку, и Кошкина, и Заборовского.
Я потянулась навстречу его губам – требовательным, настойчивым, будто он хотел наверстать все дни разлуки одним поцелуем. Не было больше хладнокровного исправника, одним словом разогнавшего толпу. Был мужчина, который целовал меня так, будто эти секунды наедине – все, что у нас есть.
И так оно и оказалось, потому что миг спустя он отстранился. Прижался лбом к моему.
– Во всем здании слуховые трубы, – шепнул он. – Я схожу с ума.
С видимым усилием он отступил. Одернул китель.
– Пожалуйста, Глафира Андреевна. – Он указал на стул.
Я помедлила: колени не держали.
– Позвольте. – Кирилл подхватил меня под руку, и пальцы едва заметно погладили мой локоть.
Я рухнула на стул, он устроился по другую сторону крытого зеленым сукном стола. Вовремя. В дверь постучали.
– Да, – сказал Стрельцов.
Слуга, или как его там, внес в кабинет поднос с чайными приборами. Я старательно уставилась в окно, делая вид, будто меня не интересуют всякие там…
Кирилл сам разлил нам чай.
– Глафира Андреевна, я должен извиниться. Вас как дворянку я должен был расспросить у вас дома, а не везти в управу. Но нужно было…
– Не стоит. – Я прокашлялась. – После той отвратительной сцены на рынке я готова была убраться хоть в камеру.
– И простите меня за медлительность. Я должен был…
Я покачала головой.
– Я поняла, почему вы не вмешались сразу. И… – Я взяла чашку и тут же поставила ее обратно, боясь расплескать. – Не буду врать, на миг мне показалось, будто вам нравится то, что вы видите. Простите. Я привыкла, что мужчины сперва бьют… швыряют перчатку, потом думают. Но вы дали Заборовскому закопать себя самому, и это… потрясает. Вы – опасный человек, Кирилл Аркадьевич.
Он отставил чашку. Потянулся через стол, накрыл мои пальцы своими и тут же снова выпрямился, будто и не было этого мимолетного прикосновения, от которого по нервам пробежал ток.
– Не для вас.
– Очень на это надеюсь. – Я улыбнулась. – Хотя, не скрою, я бы с огромным удовольствием наблюдала, как бы вы дали ему по наглой роже.
– Это было бы недостойно дворянина, – тонко улыбнулся он.
Притянул к себе лист бумаги.
– Поскольку речь идет о деликатных вещах, я сам побуду вашим писарем. Но… Я должен понимать: вы отдаете себе отчет в том, что не все будут деликатны. Я вынужден буду выпустить Заборовского под домашний арест до суда, и, как бы я ни пытался ускорить процесс, он будет затягивать его со своей стороны, и все это время ваше имя будут полоскать в гостиных.
Я криво усмехнулась.
– Как всегда: беспутная девка загубила хорошего мальчика. Даже если у мальчика уже седые муд…
Стрельцов закашлялся.
– Простите, мужественные усы, – поправилась я.
Когда он снова выпрямился, в его глазах плясали смешинки. Но они исчезли, когда он заговорил.
