– К сожалению, вы правы. Если вы хотите продолжить это дело, у вас есть несколько путей. Самый простой – уехать на воды. Марья Алексеевна с удовольствием ссудит вам…
– Исключено, – перебила я. – Вы видели мои финансовые документы. А Марья Алексеевна и без того была так добра, что купила у меня совершенно ненужную ей вещь.
– Та шаль прекрасна, и ее можно передать по наследству внукам, – возразил Стрельцов. – Однако понимаю. Бегство – не в вашем характере. Значит, вы пойдете в атаку. Сегодня же, сейчас же напишете княгине Северской.
– Я не могу все время прятаться за спиной Нас… Анастасии Павловны. Только сегодня я писала ей…
Он жестом прервал меня.
– Вы не будете прятаться за ее спиной. Вы попросите ее вместе с вами и Марьей Алексеевной навести визит Крутогоровым. В присутствии обоих супругов вы выразите хозяйке сочувствие. Вы будете очень сожалеть, что ее желание помочь ближнему втянуло ее в безобразный скандал. Она приняла в своем доме вернувшегося из ссылки, представила его свету как всё осознавшего и раскаявшегося, и что? Он в шаге от повторной ссылки. Ее имя теперь будут трепать на всех углах как имя той, что привезла к вам этого господина – пусть и с благой целью примирения. А Денис Владимирович? Скандал может повредить его деловым интересам.
– Поняла, – медленно произнесла я. – Она сама растерзает Заборовского за то, что тот подставил ее под удар. Вы коварны, Кирилл Аркадьевич.
– Я практичен. Итак, давайте начнем с самого начала.
– Насколько с начала? Как я уже говорила, я не помню…
Исчез кабинет. Исчез внимательный взгляд Стрельцова. Тесная комната, пропахшая прогорклым салом: хозяин постоялого двора экономит на свечах. Заборовский… Эраст читает письмо. Я обнимаю его за плечи, прижимаясь щекой к виску. Взгляд падает на строчки, и я торопливо отвожу его: некрасиво читать чужие письма. Даже если я узнаю почерк.
– Что пишет батюшка?
Плечи Эраста каменеют. Он резко – так что я теряю равновесие и едва не падаю – встает и бросает письмо в камин.
– Ты возвращаешься домой.
– Мы едем домой? К нам? А когда ты представишь меня своей матушке?
– Никогда. Ты едешь домой, Глаша.
Я задыхаюсь от его взгляда, полного злобы.
– Но…
– Сегодня утром я получил письмо от моего друга, который был свидетелем в церкви. Венчание недействительно.
– Что?
Утром не было никакого письма? Или его привезли, когда я спала?
Этого не может быть. Просто не может.
– Священник оказался расстригой.
Слова долетают словно сквозь вату. Я слышу их, но не понимаю. Не могу понять. Губы Эраста продолжают шевелиться, но звук пропадает. Или это я пропадаю?
Пальцы немеют. Сначала кончики, потом целиком кисти. Холод поднимается вверх по рукам, и я смотрю на них – чужие, белые, не мои. Это не со мной происходит. Это сон. Дурной сон.
Ноги подкашиваются, я медленно оседаю на пол. Не падаю – просто складываюсь, как марионетка с обрезанными нитями. Юбки вздуваются вокруг, и я тупо смотрю на узор ткани. Вышитые васильки. Я сама вышивала. Неделю назад? Месяц? Год? Время потеряло смысл.
– …слышишь меня? Глафира!
Его голос где-то далеко-далеко. Я пытаюсь поднять голову, но она слишком тяжелая. Или это я слишком легкая? Пустая. Выпотрошенная, как та кукла, из которой вынули опилки.
Эраст хватает меня за плечи, встряхивает. Голова болтается как у тряпичной куклы. Я вижу его лицо – злое, чужое – но не чувствую ничего. Ни боли от его пальцев, впивающихся в плечи. Ни страха. Ни даже удивления.
Ничего.
– Глафира Андреевна! Глаша! Слышишь меня?
Резкая вонь нашатыря пробилась в сознание. Совсем близко – встревоженное лицо Стрельцова. Он склонился надо мной, одной рукой поддерживая под лопатки, другой держал у носа…
Нюхательные соли. Это – нюхательные соли.
Я вцепилась в его запястье.
Теплое.
Жесткий обшлаг под пальцами.
Запах нашатырки словно разъедает мозг.
– Матрена! Барышне плохо!
Хлопнула дверь.
Я зажмурилась так, что заболели глаза.
– Все… хорошо.
Настоящее. Это – настоящее.
Только голова кружится.
Стрельцов подхватил меня на руки, отнес на кушетку в дальнем углу комнаты.
– На, обмахивай.
Матрена старательно замахала над моим лицом кожаной папкой – так что волосы защекотали мне лоб. Полезли в глаза.
– Хватит, – выдохнула я. – Я пришла в себя.
Я приподнялась на локте. Матрена тут же помогла мне сесть.
– Вы побелели и начали падать, – сказал Стрельцов. – Что случилось?
– Я вспомнила.
– Воспоминания оказались настолько невыносимы?
– Они появились. И это… оглушило меня. – Я вздохнула. – Справлюсь.
– Если вам слишком тяжело, мы можем продолжить у вас дома. В привычной обстановке будет легче.
– Справлюсь, – повторила я.
Стрельцов поставил стул напротив меня, заглядывая в лицо.
– Просто… я не притворялась когда рассказывала о потере памяти. И воспоминание… чересчур яркое. Словно наяву. Видимо, я слишком сильно хотела забыть. – Я потерла виски.
Сперва сон-не-сон. Теперь вот это.
Неужели память настоящей Глаши возвращается?
И что тогда будет со мной? Две личности в одном теле – это уже шизофрения какая-то.
Останусь ли я собой?
Или я схожу с ума?
Под носом снова оказался вонючий флакончик. Я отодвинула его.
– Бывает, что потрясение… стирает воспоминания, – медленно произнес Стрельцов. – А потом они возвращаются. Внезапно. И болезненно. Я видел такое, когда выздоравливал после ранения.
Я кивнула. Со своей точки зрения он был прав. Посттравматический синдром. Флэшбэки. И я – по-прежнему я. Раненая. Почти сломленная. Но все же я.
Вот только это не мои флэшбэки. Прежняя Глаша – не я.
– Вы говорили, что потеряли память, когда увидели мертвую тетушку. Но, возможно, подобные провалы бывали и раньше. Не зря же вас… простите. Не зря же вас сочли недееспособной.
– Я не знаю, что вам ответить.
Нет. Я – в любом случае я. Личность – это не только память. И воспоминания пятнадцатилетней девочки, впервые в жизни столкнувшейся с предательством, не изменят меня. Я – взрослая женщина, которая научилась твердо стоять на ногах, даже когда все рушится.
– Вам не нужно ничего отвечать. Отдохните, пока не подадут мою коляску, и мы вернемся в Липки, – сказал Стрельцов.
– Нет.
Я – не та Глаша. Я не сломаюсь. Потому что теперь есть те, кто смотрит на меня как на опору. Матрена с дочкой у юбки. Варенька, которая видит во мне старшую сестру. Марья Алексеевна, впервые с тех пор, как выросли дети, почувствовавшая себя нужной. Деревенские подростки, у которых загораются глаза, когда закорючки собираются в слова.
И даже исправник…
Я справлюсь.
А Заборовский… Где-то в глубине души растерянность и страх сменились холодной, расчетливой ненавистью.
– Закончим то, что начали. Этот человек должен получить по заслугам.
– Что вы вспомнили, если не секрет?
– Как он объявил, что Гла… я должна вернуться к родителям, потому что венчание было ненастоящим. Наверное, вы правы, когда говорили о потрясении. Вернемся к делу.
Я рассказывала о том, что произошло на рынке. Стрельцов записывал. Когда он услышал про монету, перешедшую из рук в руки, мрачно покачал головой, но комментировать не стал. Я тоже не стала. Со своими подчиненными он разберется без меня.
Наконец он присыпал записи песком.
– Благодарю вас, Глафира Андреевна. Я дам этому делу ход. Пойдемте, коляска уже подана.
Я кивнула. Вспомнив кое-что, залезла в ридикюль. Достала петушка на палочке.
– Матрена, это твоей дочке. Пусть порадуется.
– Спасибо, барышня, – поклонилась она.
Глава 6
Коляска мягко покачивалась на рессорах. После дрожек извозчика, которые на мостовой вытрясли из меня, кажется, все внутренности, это мерное покачивание успокаивало. За коляской ровно цокали копыта Орлика.
Осталась позади городская застава, булыжники сменились укатанной землей дороги. У меня сами собой начали опускаться веки. Встали мы затемно, да и день выдался тот еще.
Однако я мигом проснулась, когда Стрельцов велел Гришину остановиться. Привязал поводья своего коня к козлам и сел в коляску напротив меня. Матрена тут же сжалась в углу, стараясь стать невидимой.
– Глафира Андреевна, я не спросил вас, когда записывал ваш рассказ, но должен спросить. Почему вы не сообщили мне, что Заборовский вас преследует?
Я пожала плечами.
– Вы сами все видели.
– Не все. Я не мог знать о стычке в вашем парке. Почему вы не сообщили об этом сразу?
– А смысл?
– Мне неприятно думать, что вы сочли, будто я не в состоянии вас защитить.
Ох уж это мужское самолюбие!
– Зачем махать кулаками после драки? Доброе слово и дрын оказались достаточно убедительными. Заборовский убрался. Когда вы вернулись в мое имение, я не видела смысла беспокоить вас такой ерундой. Я и сейчас не рассказала бы, если бы вы не попросили описать все его выходки.
– Ерундой? – возмутился он. – Огневик, которым угрожают барышне, не ерунда.
– Он скажет, что я его сама спровоцировала. Что поощряла его домогательства.
Стрельцов жестом попытался меня перебить. Я не остановилась.
– Он защищался от пса. Или дворника. Знаете ли, топор, которым мужик угрожает дворянину, тоже не ерунда. – Я усмехнулась. – Господин бывший гусар ко мне со всей душой, не знает, как искупить свои грехи, а барышня, которую только-только признали душевно здоровой, спускает на него пса. Кому поверят все?
