Резьба покрывала каждый сантиметр — руны, спирали, переплетённые узоры из листьев и виноградных лоз, животных и птиц, которые, казалось, двигались в отблесках пламени. Олени с ветвящимися рогами. Лисы с хитрыми мордами. Вороны с распахнутыми крыльями. Всё это вилось, сплеталось, перетекало одно в другое, создавая узор настолько сложный и прекрасный, что глаза болели, пытаясь проследить хотя бы одну линию до конца.
И на этом троне сидел мужчина.
Я замерла посреди танца, забыв о музыке, о хороводе, о руках, которые пытались потянуть меня дальше.
Он сидел, откинувшись на спинку трона, ноги широко расставлены в позе абсолютной уверенности — властной, расслабленной, почти вызывающей. От неё перехватывало дыхание. Голова слегка склонена набок, как у хищника, который наблюдает за добычей, но не спешит наброситься — потому что знает: она никуда не денется.
Одежда была минимальной — на бёдрах узкая повязка из выделанной кожи, расшитая символами, которые пульсировали золотом в свете костров. Торс обнажён, покрыт рунами от запястий до живота — древние знаки, впаянные в плоть, светились алым и золотым. Поверх плеч — накидка из ткани цвета осени, тяжёлая, переливающаяся оттенками заката — от бледно-золотого до глубокого багрового, ниспадающая складками на спинку трона.
На голове корона. Сплетённая из рябиновых ветвей, усыпанных алыми ягодами, перевитых дубовыми листьями и чем-то ещё — может, золотыми нитями, может, светом, застывшим в форме.
Волосы — тёмные, цвета осеннего мёда с проблесками золота и меди — падали на плечи волнами, обрамляя лицо, которое было...
Господи.
Которое не могло принадлежать человеку — слишком точёное, слишком совершенное, как статуя, что ожила и сошла с пьедестала.
Выступающие скулы. Резкая линия челюсти. Губы, чувственные и жестокие одновременно, сейчас изогнутые в лёгкой, насмешливой полуулыбке. Нос с лёгкой горбинкой, который должен был бы портить лицо, но вместо этого делал его интереснее, опаснее.
И глаза.
Даже через дым, через мерцающий воздух, через всю поляну, разделявшую нас, я видела их.
Янтарные.
Не карие. Не золотые. Янтарные — цвета застывшей смолы с огнём внутри, пронзительные, как взгляд ястреба, который видит каждую мелочь, каждую слабость, каждую тайну.
И эти глаза смотрели прямо на меня.
Сердце пропустило ещё удар.
Я стояла посреди поляны, посреди танцующей толпы, с растрёпанными волосами, расстёгнутой блузкой, порванными чулками, босыми ногами в грязи — и не могла отвести взгляд.
Он не шевелился. Просто смотрел.
И в этом взгляде было что-то — тяжёлое, горячее, первобытное — что проникало под кожу, оседало в животе расплавленным свинцом, заставляло нутро сжиматься от чего-то, что было слишком близко к страху, но совсем не было страхом.
Я сглотнула, чувствуя, как пересохло во рту.
Кто он?
Организатор? Актёр? Какой-то богатый эксцентрик, который устраивает языческие праздники для развлечения?
Но даже пока я формулировала эти мысли, что-то внутри — глубоко, там, где кончается разум и начинается инстинкт — кричало, что это неправда.
Что он не играет роль.
Что он и есть тот, за кого себя выдаёт.
Король.
Музыка вокруг стихла — не резко, но постепенно, как отлив. Барабаны замедлили темп, флейты затихли, голоса смолкли один за другим. Танцоры вокруг меня отступили, расступились, образуя живой коридор между мной и троном.
На поляну опустилась тишина — плотная, звенящая, полная ожидания.
Я стояла одна посреди круга из сотен лиц, которые смотрели на меня. Костры горели ярче, отбрасывая длинные тени, которые дрожали и вытягивались, как живые.
И он всё ещё смотрел.
Полуулыбка на губах углубилась — не сильно, едва заметно, но я видела. Он был доволен.
Чем?
Мой приход развлёк его? Я — развлечение? Шут, который забрёл на праздник в деловом костюме?
Злость вспыхнула, горячая и неожиданная, прожигая остатки дурмана от напитка.
Я выпрямилась, расправив плечи, подняв подбородок. Если он ждёт, что я опущу взгляд, сожмусь, отступлю — ошибся адресом.
Мейв О'Коннор не прогибается. Ни перед кем.
Я сделала шаг вперёд.
Потом ещё один.
Толпа молчала. Только треск костров, только шелест ветра в кронах дубов над головой.
Я шла через поляну — медленно, не спеша, держа спину прямо, глядя ему в глаза. Каждый шаг отдавался в ушах — тук-тук-тук — громче барабанов, которые только что гремели.
Десять метров. Пять. Три.
Я остановилась у подножия возвышения, на котором стоял трон.
Вблизи он был ещё более внушительным. Резьба вилась так сложно, что глаза не могли удержать ни одного узора — они перетекали, сдвигались, менялись, как будто трон был живым. Воздух вокруг был плотнее, теплее, насыщенный запахом осенних листьев, спелых яблок, дыма и чего-то пряного, дурманящего.
Но трон был лишь фоном.
Всё внимание поглощал мужчина, сидящий на нём.
Возраст? Сложно сказать. Лицо было молодым — может, тридцать, может, чуть больше — но в глазах была древность. Что-то старое, усталое и бесконечное одновременно.
И эти глаза сейчас смотрели на меня с лёгким любопытством, как на диковинную зверушку, которая забрела на территорию хищника.
— Ну что ж, — произнёс он, и голос был низким, бархатным, с лёгким акцентом, которого я не могла определить. Не ирландский. Не британский. Что-то другое, старое, как сам язык. — Похоже, у нас гостья.
Он говорил негромко, но голос разнёсся по всей поляне, отразился от деревьев, заполнил пространство.
Я сжала челюсти, сдерживая первую реакцию — огрызнуться. Вместо этого я изобразила лёгкую, вежливую улыбку — ту самую, которой встречала клиентов, думающих, что могут меня обвести вокруг пальца.
— Похоже, я случайно попала на частную вечеринку, — сказала я ровно. — Прошу прощения за вторжение. Укажите мне дорогу обратно, и я уйду.
Он наклонил голову чуть сильнее, медные волосы скользнули по плечу, и полуулыбка стала шире.
— Дорогу обратно? — переспросил он, и в голосе послышалась насмешка, лёгкая, как перышко, но острая, как лезвие. — Смертная, ты же понимаешь, где оказалась?
Смертная.
Слово повисло в воздухе, тяжёлое и странное.
Я нахмурилась.
— На празднике Самайна, судя по антуражу. — Я оглянулась на костры, на танцоров в костюмах, на столы с едой. — Впечатляющая постановка, должна признать. Костюмы особенно хороши. Откуда арендовали?
Тишина.
А потом — смех.
Сотни голосов взорвались одновременно — звонкие, весёлые, насмешливые. Они смеялись надо мной, над моими словами, над моим непониманием.
Мужчина на троне не смеялся. Он просто смотрел, и в янтарных глазах плясали искорки — не злые, скорее заинтригованные.
— Костюмы, — повторил он медленно, смакуя слово. — Арендовали.
Он поднялся.
Движение было текучим, неторопливым — как хищник, который решил, что пора закончить игру. Мышцы живота сократились, перекатились под загорелой кожей, покрытой рунами. Пальцы скользнули по подлокотникам трона — медленно, почти ласково — прежде чем он оторвался от сиденья.
Накидка соскользнула с плеч и упала на спинку трона тяжёлыми складками, оставив торс полностью обнажённым.
На запястьях — массивные наручи с янтарём. На шее — амулеты из резной кости, свисающие на сплетённых кожаных ремешках.
Он шёл медленно — не спеша, наслаждаясь каждым шагом, каждым моим вдохом, который становился всё быстрее.
Шаг. Ещё один.
Ближе.
Моё дыхание сбилось. Нутро сжалось — расплавленное, жадное, неправильное.
Я запрокинула голову, чтобы смотреть ему в лицо — боже, он был высоким, почти на две головы выше меня — и мгновенно пожалела об этом.
Вблизи его взгляд был ещё интенсивнее. Янтарь с огнём внутри, который выжигал каждую мысль, каждое слово, оставляя только пустоту и это странное, тянущее ощущение в животе.
— Скажи мне, смертная, — произнёс он тихо, склоняясь ближе. Запах усилился — осенние листья, дым, что-то пряное и сладкое, что заставляло голову кружиться. — Ты правда думаешь, что это маскарад?
Я сглотнула, пытаясь собраться с мыслями.
— А что ещё? — выдавила я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.
Он улыбнулся, и улыбка на этот раз была настоящая, обнажающая белые зубы. Челюсть напряглась — едва заметно, но я видела. Ноздри раздулись, как у зверя, который учуял добычу.
— Тогда объясни мне вот что, — он поднял руку — изящную, с длинными пальцами, на которых поблёскивали золотые кольца, и пальцы сжались в подобие когтей — и щёлкнул.
И мир взорвался светом.
Не яркой вспышкой. Не ослепительным сиянием.
Нет.
Это было мягкое, золотистое свечение, которое разлилось от него волнами, окутало поляну, деревья, толпу и коснулось меня.
Я вздрогнула.
Воздух задрожал, как марево над раскалённым асфальтом. И все вокруг — каждый танцор, каждая маска, каждый костюм — изменились.
Женщина в маске совы, которая только что передавала меня в хороводе, сбросила её — но под ней не было человеческого лица. Глаза были слишком большими, круглыми, золотыми, без белков. Перья росли из кожи — не приклеенные, росли, настоящие, мягкие, вдоль линии челюсти, на лбу, спускаясь к плечам.
Мужчина с оленьими рогами повернул голову, и я увидела, что рога не надеты на маску. Они росли из его черепа — настоящие, костяные, ветвящиеся, покрытые бархатом молодых побегов.
Девушка с венком из рябины улыбнулась мне через поляну, и кожа её лица была зеленоватой, покрытой тонким узором из листьев, как татуировка, но не нарисованная — часть её.
— Что за... — прошептала я, глядя на толпу, которая больше не казалась толпой людей в костюмах.
Руки задрожали. Пальцы сжались в кулаки — так сильно, что ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы.
Это галлюцинации. Вино было отравлено. Или я упала в лесу, ударилась головой, и сейчас лежу без сознания где-то между деревьями, а это всё предсмертный бред.
Но они смотрели на меня. Десятки, сотни нечеловеческих глаз, светящихся в темноте.
Ноги попятились сами — один шаг назад, потом ещё — инстинкт, древний и животный, кричал: беги, беги, беги.
Я остановилась.
Силой вдавила босые пятки в грязь и заставила себя замереть.
Мейв О'Коннор не бежит. Ни от кого. Даже от... чего бы это ни было.
Сердце колотилось так, что грудь болела. Руки дрожали — предательски, унизительно. Я спрятала их за спиной, сцепив пальцы так крепко, что суставы побелели. Но я стояла.
Подняла подбородок. Встретила взгляды этих нечеловеческих глаз — один за другим, не отводя, не моргая.
Я не боюсь.
Я не боюсь.
Боже, я боюсь.
— Добро пожаловать в Подгорье, смертная, — произнёс голос за спиной, бархатный и насмешливый.
