Мама выдыхает, и её руки наконец перестают дрожать.
– Спасибо, что нашёл меня.
– Я всегда нахожу тебя, мам, – отвечаю, и это единственная правда, которая мне нужна.
Мы какое-то время просто сидели молча. Ветер шелестел травой, прохладный, цепляющийся за рукава и края пледа. Мама иногда тихо шмыгала носом, но уже без тех отчаянных всхлипов, с которыми я её нашёл.
Я глядел на плиту перед нами, гладкую, серую, знакомую до боли. На имя, которое привык видеть с детства, имя, про которое много наслышан от Сантьяго.
В момент, когда тишина стала нагнетать, я повернулся к женщине, сидящей рядом, и поинтересовался:
– Мам… почему ты так и не вышла замуж? – Голос звучал глухо в этой пустоте. – Столько лет прошло. Ты могла бы… не знаю… обрести своё счастье.
Она не сразу ответила. Будто слова должны были дозреть.
Потом тихо, очень мягко сказала:
– Я уже обрела его, Рэй. В тот день, когда родился ты.
Я опустил взгляд. Знал, что она скажет что-то подобное, но услышать это вслух, совсем другое.
Она продолжила, глядя куда-то перед собой, будто вспоминая нас двоих в доме, мои первые шаги, ночи, когда болел и не давал ей спать:
– Поначалу я ужасно боялась. Переживала, что не справлюсь, что сделаю что-то не так… Была одна, очень молода. Но со временем поняла, всё сложилось как нужно. Ты моё лучшее решение.
Я выдохнул и покачал головой.
– Это понятно… Но ты правда никогда… не хотела познакомиться с кем-то? Обрести счастье… Ну, другое. Не только со мной.
Мама слегка усмехнулась, но улыбка вышла печальной.
Она прижала ладонь к кулону, словно к его сердцу. Смотрела не на меня, в даль, туда, где жизнь могла бы повернуть иначе.
А когда наконец оторвала взгляд от плиты и посмотрела прямо на меня.
– Ты думаешь, счастье, это обязательно мужчина рядом? – спросила она без издёвки.
– Я думаю, – пожал плечами, – что тебе было бы легче. Не всё время одной. Не всё на себе тащить. Конечно, мы с Сантьяго рядом, но это же все равно отличается.
– Рэй, – в её голосе появилась привычная твёрдость, смешанная с нежностью, – сначала я была слишком занята, чтобы думать о ком-то ещё. У меня был дом, разъярённые партнёры, враги, которые ждали, когда оступлюсь. Я не имела права на слабость.
Мама замолчала на секунду, потом добавила:
– А потом появился ты. И всё, что я делала, я делала уже не только ради фамилии, но и ради тебя. Какой мужчина выдержит, что его женщина живёт ради сына и мёртвого мужчины?
Ее слова заставили поморщиться:
– Нормальный. Который тебя достоин.
– Нормальные мужчины не ходят рядом с нами, ты же знаешь. А те, кто ходят… – она чуть прищурилась, – либо хотели бы использовать нашу фамилию, либо думали, что смогут перевоспитать меня. Сделать покладистой, мягкой.
Мама наклонила голову, улыбка стала жёстче:
– Не получилось бы.
Я неосознанно повторил мимику за ней:
– Сомневаюсь, что кто-то вообще родился с таким уровнем самоубийственных наклонностей.
Ее лицо снова стало серьезным.
– Я любила твоего отца, Рэй. Очень. По-глупому, по-молодому, до костей. И он… – голос на секунду дрогнул, – умер, прикрыв меня. Как ты думаешь, после этого можно просто вычеркнуть одно имя и вписать рядом другое?
Я опустил глаза. Сказать было нечего.
– И ещё, – добавила, – у меня не было права приводить в дом кого попало. Любой мужчина рядом со мной автоматически становился бы мишенью. Ты бы стал мишенью. У меня не было роскоши влюбляться, как обычная женщина.
Мама повернулась снова к плите.
– Так что я выбрала. Семью. Тебя. Этот дом. Эти стены. – Лёгкая, почти невесомая улыбка тронула её губы. – И знаешь, я не чувствую себя несчастной.
Я немного подумал, потом, не глядя на неё, сказал:
– Просто… иногда, когда я приезжаю домой поздно, а ты сидишь одна в кабинете с бумагами и вином, выглядит так, будто тебе очень одиноко.
– Это я такая страшная, да?
– Это ты такая маленькая, – вырвалось у меня.
Мама удивлённо подняла брови.
– Все тебя боятся, – продолжил, всё-таки взглянув ей в лицо. – А я знаю, как ты ночью ходишь в его одежде. И как пальцами к кулону тянешься, когда нервничаешь. И как стараешься не плакать при мне, потому что я уже взрослый и «надо держать марку». Вот и думаю, может, тебе тоже кто-то нужен.
Она долго смотрела на меня. Потом вдруг протянула руку и сжала мою ладонь.
– У меня уже есть кто-то. Мой мальчик, который вырос и стал мужчиной, но всё равно остаётся тем ребёнком, ради которого я вцепилась в эту жизнь зубами.
Секунда паузы.
– И да, иногда мне одиноко. Но одиночество, это не всегда отсутствие людей. Иногда это просто цена за выбор. Я свой выбор сделала давно.
– Звучит так, будто я тебе всё испортил, – попытался перевести в шутку.
– Да, ужасно испортил. Теперь у меня взрослый сын, который учит меня, как правильно жить.
Мама потянула меня за шею и поцеловала в висок.
– Не переживай за меня, Рэй. Я умею быть счастливой по-своему.
Мы снова замолчали. Ветер донёс запах сырой земли и камня. Я смотрел на её профиль и думал, что она, наверное, права по-своему. Но внутри всё равно скреблось: она слишком много лет тащит всё одна.
Через какое-то время я мягко разжал её пальцы с кулона.
– Знаешь, если однажды появится мужчина, который не побоится тебя и всего этого бардака вокруг…
– Ты его сначала проверишь, да?
– Нет, сначала Сантьяго. Потом я. А потом уже пусть попробует тебя увести на свидание.
– Договорились, – сказала мама. – Но пока… – она выпрямилась, вытирая пальцами уголок глаза, и глубоко вдохнула, – давай думать о том, что нас ждёт сегодня, а не о том, чего нет.
Я поморщился:
– Опять этот разговор про моё кресло?
– Опять. Ты не сможешь вечно от него бегать, Рэй.
Поднялся на ноги и, потянув её за руку, помог встать.
– Посмотрим, кто из нас упрямее. Ты или твой «подарок судьбы».
Она покачала головой, но в глазах уже не было той пустоты, с которой мама сидела здесь до моего приезда.
– Пошли к выходу.
– Отлично.
Мы развернулись и пошли к машине, оставляя за спиной бетонную плиту, имя, которое нас связывало, и ощущение, что сегодня мы оба отпустили хотя бы крошечный кусок прошлой боли.
Она смотрит на меня долго, внимательно, а потом уголки её губ поднимаются в хитрой улыбке, той самой, от которой мне всегда становится тревожно, потому что она обязательно сейчас скажет что-нибудь такое.
– Знаешь… Я была бы очень рада однажды увидеть твою жену счастливой. И внуков. Особенно внуков.
Замираю на месте и предупреждающе тяну:
– Мама…
– Маленьких, хорошеньких, – продолжала, будто не слышит. – Которые бегают по дому и лазят к тебе на руки. И похожи на тебя. Или, может, на твою будущую супругу…
Я театрально схватился за грудь, словно от смертельной раны.
– Ох… Как больно колит… Прямо в сердце. Женщина, ты что, хочешь меня добить раньше времени?
– Перестань, драматург.
Сползаю на землю к ее ногам, продолжая ломать комедию:
– Вот увидишь, я умру раньше, чем ты успеешь встретиться со своей потенциальной невесткой. Это всё… Твоя жестокость… Твои намёки…
Она тихо рассмеялась, подоткнув под себя плед, будто возвращая себе кусочек тепла.
– Ну конечно. Мой сын, почти глава Вальдес, железная рука, а вот от одного слова «внуки» сразу умирает.
– Это разные вещи. Переговоры, кровь, ножи, всё это проще, чем твои фантазии о внуках.
– Я просто мечтаю увидеть, как ты мучаешься с маленькими версиями себя.
– Неужели ты хочешь для меня тех же мук, что были у тебя с маленьким и упертым Рэем? – я поднял палец. – Одного такого достаточно. Мир второго не выдержит.
Женщина качнула головой, всё ещё смеясь, и вытерла угол глаза, где застряла последняя слезинка.
– Вот именно. Значит, тебе срочно нужна жена, которая выдержит и тебя, и ваших детей.
– Всё, мама. Хватит. – Снова схватился за сердце. – Я официально умираю. Прямо сейчас. На этом месте.
Она легонько стукнула меня плечом.
– Не дождёшься.
– Поехали, старик нас уже заждался наверняка. – бросил я, доставая ключи от байка.
Мы ехали каждый сам по себе, окутанные мыслями и пытаясь оправиться после встречи с дорогим человеком. Хоть мне и не удалось увидеть отца лично, мама и Сантьяго делали все, чтобы я знал о нем как можно больше. А главной их целью было уверовать меня в том, что он всегда рядом и охраняет нас.
Когда улица выводит нас к старому дому Сантьяго, сердце у меня привычно сжимается, будто возвращаюсь не к человеку, а к целой эпохе своей жизни.
Мы одновременно паркуемся и ступаем по каменной дорожке к крыльцу.
Я стучу. Пару секунд тишина.
Потом дверь рывком распахивается.
На пороге стоит седой мужчина, волосы уже почти белые, морщинки у глаз стали глубже, но в этом взгляде всё та же сила, всё то же тепло, которую я помню с детства.
Сантьяго улыбается широко и восклицает:
– Мои родные!
Он раскрывает руки так, будто готов обнять нас обоих сразу.
– Я так рад вас видеть. Ну же, проходите скорее, не стойте в проходе!
Мама первой шагнула вперёд и обняла его, крепко, по-домашнему. Я видел, как он закрыл глаза, как делал всегда, будто она была самым дорогим в его жизни.
Когда его руки раскрылись ко мне, я шагнул вперёд и заключил в объятия.
– Как ты, старина?
Он шумно фыркнул, хлопнув меня по спине так, что я едва не выдохнул весь воздух:
