– Да я не про это! – вздохнула я, теряя остатки терпения. – Про ремонт дома, что он сам себя отремонтирует! КАК он это сделает?
Кот насупился. Его уши обиженно дёрнулись, а хвост замер в позе, красноречиво говорящей: «Моими личными потребностями пренебрегли. Я ранен в самое сердце».
– Он стоит на Перепутье множества миров, – начал он обиженным, сиплым голосом. – Тут магии столько, что хватит на что угодно, в том числе и на ремонт. Дом живой, Василиса.
Батискаф сделал паузу, чтобы подчеркнуть значимость сказанного.
– Но чтобы он захотел преобразиться, он должен ощутить твоё желание тут жить, твою заботу, любовь к нему… Обычно всё начинается с уборки. Пыль убери, паутину, полы помой…
Я захлопала глазами.
Кот смерил меня уничижительным взглядом.
– Неужели я тебя ещё уборке учить должен?! И вообще, ты пообещала начать с моего домика, а ты-ы-ы!
В его голосе прозвучала такая детская обида, что я невольно улыбнулась.
– С него и начну, – пообещала я, честно глядя ему в глаза. – Обещаю, котейка.
И в этот момент во мне что-то перевернулось.
Тяжёлый камень беспокойства, давивший на грудь с момента моего увольнения и выселения, растаял. Настроение поднялось с самого дна отчаяния до лёгкой, почти воздушной надежды.
Мне не нужно было влезать в ипотеку, нанимать бригаду иностранцев и разбираться в ремонте. Мне нужно было… полюбить этот странный дом. И вымести пыль и паутину. Это звучало не просто выполнимо, это звучало как приключение.
– А пока пойдём, досмотрим дом, – предложила я, поднимаясь с пола и отряхивая колени. – И познакомь меня с Эммой и Гаспаром. Пора уже узнать всех своих… соседей.
Батискаф, всё ещё ворча, спрыгнул с пуфа и лёгкой поступью направился к двери.
– Для Гаспара сок томатный захвати, – бросил он через плечо деловым тоном. – Без него он букой становится. И смотри не перепутай. Эмма терпеть не может, когда её называют «призраком». Она «астральная затворница».
–Астральная затворница, – кивнула я, стараясь запомнить. – Поняла.
Я шла за ним по коридору, и пыльные гобелены на стенах, скрипучие половицы и загадочные тени в нишах уже не казались мне такими враждебными. Они были просто… частью дома. Дома, который ждал, когда его приведут в порядок. Ну, или когда в нём появится когтеточка из красного дерева.
С чего-то же надо начинать.
* * *
Батискаф повёл меня в другой конец коридора, тут был тупик. Он остановился, взмахнул хвостом, и сверху что-то заскрипело…
Я подняла голову. На потолке была дверь, которая с шумом, скрипом и стоном распахнулась. Теперь в потолке зиял чёрный проём, и с этого проёма с громким скрежетом на меня полетела складная лестница, а вместе с ней настоящая лавина из пыли вековой выдержки, клочьев паутины и нескольких очень возмущённых пауков размером с коврик в прихожей.
Я отпрыгнула с воплем, который сумела превратить в сдавленное «У-у-ы-ы-ый!».
Пыль осела прямо на меня густым слоем, а один из пауков, недовольно шевеля лапками, принялся бегать вокруг моих ног и скрылся в первой попавшейся щели в стене.
Похоже, это была мелкая, но очень эффектная месть кота за то, что я не проявила должного энтузиазма по поводу его личных покоев.
– Не бойся, эти пауки не кусаются, – произнёс Батискаф, с лёгкостью взбегая по скрипучим ступеням. – Только если их сильно разозлить.
Я, стараясь не думать о пауках, поплелась за котом.
Чердак оказался огромным. Очень. Он казался больше, чем весь первый этаж. Его своды терялись в полумраке, где висели гирлянды всё той же вездесущей паутины, и был он завален… абсолютно всем.
Старинные сундуки, сломанные стулья с позолотой, какие-то странные механизмы, похожие на приборы из мира, где паровые двигатели подружились с магией, а ещё книги. Горы книг. Свитки, фолианты в кожаных переплетах, стопки журналов с пожелтевшими страницами. Воздух был густым и сладковатым, пахнущим старой бумагой, древесиной и тайной.
Но призрака не было.
– Эмма! Дуй сюда! – рявкнул Батискаф, и его голос раскатисто разнёсся под сводами чердака. – Хозяйка пришла!
Ничего не произошло.
Я осторожно прошлась между стеллажами, погладила корешок какого-то трактата под названием «Некромантия для домохозяек» и подошла к круглому запыленному окошку, в которое пробивался тусклый свет.
– Эмма! Привидение ты бестолковое! Живо появилась! – снова рявкнул кот, уже с раздражением.
И тут за моей спиной раздался тихий, леденящий душу шёпот, от которого по коже побежали мурашки, а по спине прошёлся отчётливый холодок:
– Не сме-е-э-эй называ-а-ать меня-а-а привиде-е-эние-э-эм…
Я медленно, очень медленно обернулась.
И чуть не вскрикнула. Передо мной парила в воздухе… ну, Жуть с большой буквы.
Длинные седые волосы развевались вокруг бледного, искажённого гримасой лица, как будто она вечно вдыхала запах тухлых яиц.
На ней было нечто вроде призрачного балахона, и вся её фигура источала такое леденящее недовольство, что иней начал покрывать ближайшую стопку книг.
Я сглотнула комок в горле, собрала всю свою волю в кулак и, стараясь, чтобы голос не дрожал, пробормотала:
– Здравствуйте… э-э-э… прекрасная Эмма. Меня Василисой зовут… Вот, живу теперь здесь… буду рада с вами… э-э-э… дружить.
Эффект был мгновенным и поразительным.
Гримаса недовольства исчезла, словно её и не было. Седые волосы улеглись в аккуратную причёску с низким пучком. Балахон преобразовался в изящное, хоть и прозрачное, платье с кружевным воротничком.
Передо мной теперь парила миловидная молодая женщина с грустными, но добрыми глазами. Даже температура на чердаке поднялась на несколько градусов.
– Наконец-то, – произнесла она мягким, мелодичным голосом. – Дом оживет. – Она подлетела ко мне ближе, и её прозрачная рука коснулась моего плеча, вызвав лишь лёгкое, прохладное дуновение. – И ты, Василиса, Хозяйка, сделаешь так, что я уйду на перерождение…
– Я… что? – растерялась я.
– Вот опять ты заныла о своём! – подал голос Батискаф, усаживаясь на сундук и принимаясь вылизывать лапу. – Она тут застряла надолго, Осения могла ей помочь, но Эмма, дура призрачная, её разозлила. А потом Осения влюбилась… Любовь безответная и силы её начали таять, как итог, провести соответствующий ритуал она не смогла. А без Хозяйки дома его нельзя совершить. Так что, – он многозначительно посмотрел на меня, – это теперь твоя головная боль.
Эмма кивнула, и в её глазах блеснула надежда.
– Я так устала от одиночества, дорогая. И от этого грубого кота, – она бросила негодующий взгляд на Батискафа. – Я мечтаю о реинкарнации. Хочу стать птицей…
– Ага, курицей, которой отрубят голову, ощиплют и в суп отправят. Отличное желание, Эмма.
Она проигнорировала Батискафа.
Я переваривала новую информацию.
– Э-э-э, хорошо, – пробормотала я, чувствуя, как моя новая жизнь обрастает всё более причудливыми событиями. – Я обязательно изучу этот вопрос. Но сначала, Эмма, может, вы мне поможете? Отметите, что здесь на чердаке самое интересное? А то я пока плохо ориентируюсь. Оставить какие-нибудь метки сможете?
– Ага, плазму свою сопливую она оставит… – скривился Батискаф.
Призрачная женщина просияла, словно я предложила ей билет на курорт.
– О, с удовольствием! Самое главное вот здесь, Василиса, – она порхнула к одному из стеллажей, – тут хранятся дневники прежних хозяек. И коллекция карт миров…
Я кивала и понимала, что мне на самом деле повезло с домочадцами. Все полезные.
Вот только, а что с Гаспаром? Что полезного может дать летучая мышь?
ГЛАВА 9
* * *
– ВАСИЛИСА —
Спускаясь с чердака, я почувствовала, как у меня подгибаются колени. И дело было не только во встрече с призраком-затворницей. Мой желудок, до поры до времени вежливо молчавший, вдруг напомнил о себе громким и недвусмысленным урчанием.
– Следующий пункт – северная кладовка, – объявил Батискаф, уже направляясь вниз по лестнице. – Но сначала заскочим на кухню. Чтобы войти во владения Гаспара, нужен пропуск.
Мы зашли на кухню, и меня тут же окутало благоухание, от которого закружилась голова.
Марта, стоя прямо на печи, что-то помешивала в крохотном котелке (но я уже знала, что потом он увеличится до огромных размеров).
Из котелка тянуло ароматными травами и чем-то грибным. А из недр самой печи исходил божественный запах свежей выпечки – сладкий, сдобный, с ноткой ванили и корицы.
Я чуть не расплакалась от голода и внезапно нахлынувшего уюта.
– А где Акакий? – спросила я, озираясь. Его костяной фигуры на привычном месте у печи не наблюдалось.
– Ушёл в сад, – буркнула Марта, не отрываясь от своего варева. – Говорит, воздух сегодня какой-то непоэтичный. Вот, возьми, это для Гаспара, – она кивнула на стол, где стояла небольшая глиняная миска.
Я налила в неё томатный сок из привезённой пачки, с тоской посмотрела на котелок, в котором пока ещё варился обед, и последовала за Батискафом, который уже нетерпеливо подёргивал хвостом у двери.
Северная кладовка оказалась именно тем местом, куда, судя по всему, столетиями сваливали всё, что было жалко выбросить, но уже невозможно использовать.
Сломанные стулья с тремя ножками, какие-то ржавые железяки неясного назначения, пустые банки, бутылки, горы коробок.
Воздух здесь был густым и спёртым, пахнущим пылью, затхлостью и чем-то ещё… едким, будто кто-то основательно здесь обделался.
Единственная лампочка под потолком мерцала, как предсмертная агония светляка, отбрасывая прыгающие тени на груды хлама.
Полезного здесь не было ровным счётом ничего.
– И где твой Гаспар? – спросила я, морщась от едкого амбре.
– Не мой он, – проворчал кот с отвращением. – Гас! Гаспа-а-а-ар!
В ответ нам была тишина.
– Выходи, подлый трус! – рявкнул котейка.
И снова тишина, нарушаемая лишь треском лампочки.
Но вдруг прямо у меня за спиной раздался звук, тонкий, но пронзительный, словно кто-то провёл металлом по стеклу. А за ним раздался мужской голос. Голос, в котором клокотали страсти, обиды и вся мировая скорбь, пропущенные через усилитель и искажённые до ультразвуковых частот.
– О, скольких унижений претерпел я, дабы сей миг настал! Явился ли ты, о, мой палач, дабы усугубить мои муки, или же ты спаситель мой, и ниспослан небесами, дабы стать прощением моим?
Я аж подпрыгнула на месте, едва не выронив миску с соком. Звук был настолько резким и неприятным, что захотелось зажать уши.
Батискаф зашипел, вздыбив шерсть, и проревел, заглушая этот аудио-кошмар:
– Дурья твоя башка, Гаспар! Ты оглушить нас решил! Говори нормально! Перед тобой ХОЗЯЙКА!
И тут я почувствовала, как на моё плечо опустилось что-то маленькое, тёплое и… пушистое. Очень осторожно, почти невесомо.
– Ну, здравствуй… – сказал тот же голос, но теперь он звучал нормально, даже приятно, баритон с лёгкой, томной хрипотцой.
Я медленно, очень медленно повернула голову. И подумала, что, видимо, желание кричать и чувство ужаса будет сопровождать каждое моё новое знакомство в этом доме.
На моём плече сидела летучая мышь.
Но какая!
Шёрстка у мыши была ухоженного дымчато-серебристого оттенка, большие уши изящно заострены, а на мордочке, несмотря на всю жуткую звериную специфику, читалось выражение умудрённой, слегка усталой меланхолии.
В крошечных глазах-бусинках горел интеллект и, как мне показалось, нескончаемая драма.
Я сглотнула и прошептала:
– И вам… э-э-э… здрасте…
– Гаспар, к вашим услугам, сударыня, – вежливо кивнул он головой. Его взгляд упал на миску в моих руках, и в глазах вспыхнул неподдельный интерес. – А я, если не ошибаюсь, вижу долгожданный нектар? Тот самый, что усмиряет жар в крови и просветляет разум?
– Кхм… томатный сок? – уточнила я, протягивая миску.
– Именно так простецы называют сей божественный эликсир, – с достоинством согласился Гаспар, ловко спустившись с моего плеча на край миски и принявшись пить крошечными, но удивительно аккуратными глотками.
– Он всегда такой? – тихо спросила я у Батискафа.
Кот, уже успокоившийся, фыркнул:
