Верилий нахмурился, ну по крайней мере попытался изобразить нечто подобное, но стянутая ожогом кожа лишь перекосила лицо, делая его еще страшнее.
– Никуда не уходи. Я сейчас вернусь.
Священник решительно поднялся и зашагал в указанном направлении, размышляя по дороге об отсутствии воев и порядка. Хотя какой тут порядок, еще немного, и без еды даже вои собьются в подобие ватаг. И поэтому возникает немаловажный вопрос: где проповедники, что словом Божьим удержат людей от дел лихих. Но за все время нахождения здесь, в Старграде, он их так и не увидел.
На этой мысли он повернул за угол и чуть ли не наскочил на мужчину, что стоял спиной в окружении еще шести человек.
– Да ерунда это, может краюху хлеба Ярма за нее и даст, – послышался брезгливый мужской голос. – Зря только руки марали.
Верилий не стал ждать продолжения разговора и покашлял. Все семеро тут же обернулись и несколько секунд недоуменно смотрели на священника, будто размышляя, откуда он тут появился. Но затем, похоже, разглядев в отце Верилии простого священника или монаха, тот же, что и говорил ранее, произнес:
– Эй, церковник, шел бы ты отсюда по-добру по-здорову, – а затем демонстративно сплюнул.
– Вы забрали у женщины нательную икону, верните, – пропустил Верилий предупреждение мимо ушей.
– Ты что, не понял? – произнося через губу, возмутился, видимо, вожак и начал бросать недвусмысленные взгляды на своих подельников.
Будто сговорившись, все семеро сунули руки под свои куртки и выудили оттуда короткие деревянные дубинки. Верилий обреченно вздохнул и развел руки в стороны. Нет, убивать он их не собирался, Господь милосерден ко всем, даже к таким заблудшим душам, как эти. Но без демонстрации силы тут не обойтись.
Повинуясь желанию Верилия, в каждой его руке появилось по чаровому лезвию, а рядом, в воздухе возник чаровый щит. Но священник решил, что если он хочет избежать боя, то демонстрация должна быть куда убедительнее и прямо над ним появились еще два лезвия, только вытянутые, как копья. Неизвестно, что сыграло большую роль, чаровые клинки или страшная перекошенная рожа, подсвеченная в капюшоне голубым сиянием, но ватага как-то резко сдулась.
– Мы… это, – уронив дубинку и подняв руки, заблеял вожак, делая шаг назад. – Ошиблись мы.
Ватажники также побросали дубинки, отступив назад и уже хотели дать деру, когда отец Верилий нетерпящим возражения голосом сказал:
– Икону.
– Да, да, – закивал вожак и вложил требуемое в руку своего подельника, после чего мотнул головой в сторону Верилия.
– Вот, – с опаской протянул предмет подручный вожака.
Погасив одно лезвие, священник взял маленькую икону, оправа которой блеснула на свету позолотой, и спокойным голосом произнес:
– Бросьте разбой, встаньте на путь праведный, помогайте людям и молитесь, и тогда Господь простит вам ваши грехи.
– Да, да, – снова закивал вожак, но Верилий продолжил.
– Если вновь встанете на лихую дорожку, – он поднял палец вверх, – Господь узнает, а значит, узнаю и я. И тогда вам несдобровать, понятно?
– Все непременно сделаем, вот прям сейчас побежим замаливать грехи, – и после этих слов все ватажники порскнули кто куда.
Верилий покачал головой и развернулся в обратном направлении. Женщину он застал спящей, видимо, стресс и голод уморили, вот она и уснула. Поэтому он аккуратно вложил икону в ее руку и направился дальше по своим делам. Но уже через пару минут он вышел на площадь и замер, глядя на огромное кострище в центре. Его диаметр был около пятнадцати метров, а пламя поднималось на высоту не меньше шести-семи метров, издавая протяжный гул.
Вокруг костра стоял десяток монахов, которые чарами поддерживали огонь и защищали от его жара, создавая вокруг него целую вязь священных символов. Но внимание отца Верилия привлекло не это, а телега, груженная доверху, что стояла на деревянном помосте. Возле нее понуро ходили вои и попарно стаскивали продолговатые тюки, сбрасывая их прямо в пламя. Десяток таких же телег ожидали своей очереди внизу, и не меньшее их количество стягивались со всех сторон площади.
И только сейчас священник почувствовал, как ему в нос ударил знакомый запах паленой плоти. Он повернул голову и заметил еще несколько столпов дыма, поднимающихся над городом. А потом начал медленно оборачиваться вокруг себя, выискивая еще, – их были десятки.
Совершив полный оборот, он уставился на языки пламени и медленно рухнул на колени. И обратив свой взгляд в небо, перекрестился.
– Господи! – прохрипел он, когда из его глаза побежала слеза. – Господи! – вновь перекрестился Верилий и повторил: – Господи!..
* * *
Резиденция Митрополита Олекшия. Старград.
Человек в простой черной рясе пребывал в хорошем расположении духа. Он с нетерпением ждал своего гостя и от этого не находил себе места. Ну а кто бы на его месте чувствовал себя иначе, когда тот, кого уже давно похоронили, вдруг внезапно воскрес. И это, пожалуй, единственная хорошая новость за столько месяцев осады Старграда.
Раз за разом измеряя шагами небольшое помещение, Олекший размышлял, как он встретит гостя, где будет стоять, что скажет и даже что тот ему ответит. Митрополит любил заранее продумать весь диалог и зачастую выстраивал свое поведение таким образом, чтобы подвести собеседника к нужным Олекшию словам или реакции. Именно холодный расчет, рассудительность, долгоиграющее планирование и просто отменная память позволили ему занять наивысший пост в иерархии церкви.
Конечно, всего этого набора качеств было бы недостаточно без веры в Господа. И большего ревнителя веры, чем сам Олекший, было не сыскать во всем Беловодье. Разве что ему не уступал еще один священнослужитель, которого до недавнего времени он считал мертвым.
– Он здесь, Высокопреосвященный Владыка.
Митрополит остановился, обернувшись на заглянувшего в дверь монаха, и эмоции, отображавшиеся на его лице, тут же исчезли. Он снова натянул холодную маску, выражающую скорбь за грехи всей паствы, и сказал:
– Проводи его сюда.
Монах кивнул и буквально исчез, тихо захлопнув за собой дверь. А через десяток секунд она снова отворилась, и в нее вошел… На лице Олекшия на мгновение отразилась оторопь от увиденного, но он быстро взял себя в руки, при этом лихорадочно размышляя о том, что же пришлось пережить вошедшему.
Перед ним стоял уже не тот относительно молодой и перспективный служитель веры. Лицо гостя было обезображено шрамами, явно оставшимися от ожогов. Неестественно натянутая кожа и одна пустая глазница делали лицо вошедшего пугающим и одновременно отвратительным. Кисти рук несли на себе такие же следы ожогов, а завершала картину изрядно потрепанная ряса, явно изготовленная не в Беловодье.
Но это был именно тот, кого ждал Митрополит. Он ни с кем не спутает этот пронзительный взгляд, даже одного оставшегося глаза.
– Брат Явен? – Олекший решил отыграть неузнаваемость.
– Да, Высокопреосвященный Владыка, – с горечью в голосе сказал вошедший и сделал шаг вперед, чтобы наклониться и прикоснуться губами к руке митрополита.
И когда Явен выпрямился, Олекший обхватил того за плечи и с искренним участием, рассматривая лицо, спросил:
– Что же, брат, с тобой произошло?
Но, не дав Явену ответить, тут же указал на стул у небольшого столика, увлекая за собой гостя.
– Рассказывай, – кивнул Олекший, когда занял место напротив.
– Высокопреосвященный Владыка, – слегка поклонился Явен, – ты наверняка уже и так все знаешь, я не раз рассказывал свою историю братьям, и к ней добавить мне нечего. – Олекший начал понимающе кивать. – Но есть и то, о чем я никому не говорил.
Олекший немного подался вперед, ожидая откровения от Явена, и тот не подвел.
– Когда я очнулся, то долго лежал и молился, спрашивая у Господа, почему так случилось и, главное, зачем Он оставил меня в живых, хотя я должен был погибнуть там, в Тиховодье, со всеми мучениками? И, конечно, Господь мне не ответил, но Он дал знак.
Лицо митрополита не изменилось, оно по-прежнему выражало сочувствие и печаль, но бывший епископ Явен отчетливо заметил перемены во взгляде владыки, который говорил о его настороженности.
– Пока я был в беспамятстве, то видел крест и братьев, горящих в синем пламени. И как ветер разносит пепел, в который превратились люди, а сейчас я это видел наяву, – Явен перекрестился и Олекший сделал то же самое и перебил:
– Это всего лишь сон, брат Явен.
– Нет, Высокопреосвященный Владыка, – покачал головой гость, – это пророчество того, что грядет. И если все мои деяния во имя Церкви и Господа нашего ведут к этому, значит, я выбрал не тот путь. Я настолько уверовал, что исполняю Его волю, что возгордился этим и был покаран. И Всевышний сохранил мне жизнь, чтобы я искупил свои грехи и нашел праведный, угодный Ему путь. А это, – Явен провел перед своим лицом рукой, – чтобы я помнил.
Олекший медленно откинулся назад и с легким прищуром посмотрел на собеседника. Митрополит пытался понять, что же случилось с тем хладнокровным и рьяным служителем Церкви, которым был когда-то епископ и глава ведомников. Еще год назад, услышь тот подобные речи, вмиг бы запер такого проповедника в подвалах своей службы, чтобы расспросить того, кто ему все это нашептывает. Потому что если епископ считает, что он совершал неправедные деяния, то и Церковь также ошибается.
– И в чем же твой путь, брат Явен? – вкрадчиво поинтересовался Олекший и Явен выдал уж совсем крамольные слова.
– За этот год я видел больше святости, чем за всю свою жизнь, – Явен повернулся к окну и, глядя на величественный сад, посаженный еще Святым Акинфием, с восхищением продолжил: – И она была не в молитвах или храмах, святость была в матерях, которые собой закрывали своих чад. Святость была в простом пахаре, который с оружием бросался на врага всего живого, зная, что погибнет, но умирая с именем Господа на устах. А мой путь, Высокопреосвященный Владыка, – он снова посмотрел Олекшию в глаза, – мне еще предстоит узнать.
– На все воля Господа, – произнес Олекший и снова перекрестился.
Слова брата Явена всколыхнули внутренний мир митрополита. И на фоне того, что происходит за пределами стен Старграда, да и внутри тоже, они легли на благодатную почву. А как еще можно объяснить, что избранный Господом народ сейчас погибает от рук слуг нечистого? Но устои, впитанные с самого детства, не дали всему, во что верил Олекший, развалится в одночасье. Более того, он даже счел речь брата Явена опасной, но решил не торопить события. Все же человек, сидящий напротив, пережил немало, и от такого разум может помутиться у кого угодно, даже у священника. Но вера и молитвы лечат и не такое, глядишь, и брат Явен исцелится. Поэтому Олекший счел нужным поменять тему.
– А что ты скажешь об отступнике, которого ты привел?
– Я не говорил, что он отступник, – подобрался Явен. – Он тот, кто упал с небес, объятый пламенем. Это его механизмы, подобные железодейским, мы нашли в лесу. Он тот, кто назвался чародеем БОС, и теперь созданными его рукой предметами пользуются не только здесь, – Явен описал рукой дугу, – но и за пределами Беловодья. Он тот, кто назвался князем Воеводиным, хотя им не является, но это не помешало ему объединить вокруг себя людей и дать отпор железодеям там, где Святое Воинство потерпело неудачу. Он тот, чья вера в Господа слаба, как ни у кого другого, но это не мешает ему произносить слова, заставляющие трепетать души даже самых ярых ревнителей веры.
Явен замолчал и вновь повернулся к окну.
– Я не знаю, кто он: искусный лицедей самого дьявола, что прячется под личиной праведника, или же он тот, кто поведет нас против орд дьявольских отродий, освобождая святую землю. И, наблюдая, как он действует, я даже не знаю, какой из путей для нас лучше. Но он точно не отступник. Как раз для того, чтобы выяснить, кто же он такой на самом деле, я и привел его сюда. Но теперь, когда здесь осмотрелся, сдается мне, что я совершил ошибку, за которую мы заплатим достойную цену.
Эти слова окончательно убедили Олекшия, что с братом Явеном не все в порядке, и поэтому митрополит решил свернуть разговор. Тем более что он пошел не по тому укладу, который был определен им до беседы.
Перекинувшись еще несколькими ничего не значащими фразами, Олекший посоветовал Явену отдохнуть и вежливо направил его в сторону двери. И когда тот уже почти толкнул ее рукой, вдруг обернулся и сказал:
– Я больше не епископ Явен, теперь я отец Верилий, как меня назвали во время таинства священства.
* * *
Нейтральная полоса. Последний Оплот.
Монотонный гул разносился под сводами подземного ангара. С минуты на минуту должен прибыть чаровый поезд, и почти две сотни воев всячески пытались занять это время ничего не значащими разговорами. Кто-то стоял в компании своих сослуживцев, а кто-то и лежал на сваленных сумах, но, несмотря на кажущуюся внешнюю расхлябанность, виден был и порядок. Каждая группа, состоящая из десятка служивых, непременно находилась рядом со сложенными пирамидой ящиками, готовая сразу же начать погрузку, как только прибудет поезд. И Ярхипу, петлявшему среди всей этой массы народу, приходилось становиться невольным слушателем различных историй, звучащих из уст скучавших воев.
– А мне вчера жонка сказала, что носит под сердцем дитя, – сказал вой лет тридцати пяти с сияющим, как начищенная бляха ремня, лицом.
– Добрая весть, – с улыбкой протянул его сосед и хлопнул счастливца по плечу.
– Ага, первенец, – засветился еще ярче вой, принимающий поздравления от сослуживцев и с иронией добавил: – Вот бы сын родился, наследник.
– А хоть и дочка, – подбодрил его еще один сосед. – У меня их, почитай, пять и ничего. А сына еще успеешь, какие твои годы.
Своего первенца Ярхип помнил, как сейчас: всю ночь держал сына на руках, и всю ночь улыбка не исчезала с его лица. Маленький такой был, чуть ли на ладошку помещался, а сейчас вымахал выше отца. И пока Ярхип слышал этот разговор, то и не замечал, что улыбается, как тогда, много лет назад.
Но, стоило ему отойти чуть дальше, где общий фон заглушал разговор, он тут же помрачнел. Он, как и многие, покидал своих родных, отправляясь на войну, настоящую войну, откуда вернутся не все. Может, и ему уготована такая же участь. Но, с другой стороны, по-другому нельзя. Если бы не князь, то сейчас косточки всей его семьи давно бы обгладывали какие-нибудь твари. И если он не вернется домой, то хотя бы отдаст жизнь, чтобы вернуть князя. А будет князь – будет и семья его жить, именно жить, а не выживать, глядишь, детишки в люди выбьются.
Поразмыслив над этим еще секунду, на лице Ярхипа появилась решимость, и он двинулся дальше, подходя ближе к следующим любителям почесать языками.
– А я тебе говорю, что когда князь вынес из копу крест… – заговорщицки приговаривал вой.
– Да, не копу, а окопа, – перебил его еще один вой из группы.
– Так я и говорю! – с нажимом сказал первый, игнорируя замечание. – Когда он крест этот вынес, то лик на небе появился.
– Да ну! – не поверив протянул третий. – Врешь ты все.
– Вот те крест, – перекрестился вой.
Да, после того боя у лагеря железодеев, пересуды, как и чего там было, не прекращались до сих пор, но это не главное. В том бою побывало практически все мужское население Последнего Оплота, и теперь, почитай, все они стали ветеранами. И сейчас это уже было видно невооруженным взглядом. Если в тот раз большинство тряслось, как лист на ветру, то сейчас каждый знал, что его ждет впереди.
Конечно, это еще не были опытные, закаленные в боях вои, но в их глазах исчез страх перед некогда непобедимым врагом. Каждый знал – его можно бить, вот что главное. А опыт – дело наживное, вон еще до Старграда дойти нужно, и с этими мыслями Ярхип похлопал воя, перегородившего ему путь, по плечу.
– А ну, рядовой, дай пройти.
Вой лишь мельком обернулся, мазнув взглядом по сержантским знакам отличия, и сделал шаг в сторону. Ярхип протиснулся и двинулся дальше, прислушиваясь к другому разговору.
– Я к ней и так, и этак, а она все нос воротит, – распалялся очередной вой, яростно жестикулируя руками. – А я-то знаю, что все равно моей будет. Ну и подстерег ее в одном из коридоров.
– И что? – спросил один из тех, что с видимым интересом чуть ли не заглядывали рассказчику в рот.
– Что, что, – продолжил рассказчик. – Иду за ней, думаю, что сказать, когда остановлю. А она возьми да и встань на месте. Ну я и налетел на нее. А руки будто сами пониже ее спины легли.
– Ну а она что? – спросил вой, подавшийся от нетерпения вперед.
– Да ничего, – буркнул рассказчик, а затем выпучил глаза и продолжил: – заверещала так, что я аж присел.
– Так, а ты что?
– А что я, – пожал плечами вой. – Деру дал. Да так, что аж пятки засверкали.
И в этот момент вся компания громко загоготала, привлекая к себе внимание. Ярхип же, покачивая головой, наконец добрался до своего расчета и окинул взглядом скучающих мужиков, сидящих на своих сумах. Те было хотели подняться, но сержант махнул рукой и спросил:
– Ну как вы тут?
– Все ладно, Ярхип, не переживай, – ответил заряжающий расчета, вновь усадив свою пятую точку на суму.
Бывший кузнец, а теперь мастеровой Ярхип и по совместительству сержант пушкарских войск кивнул, а затем мотнул головой в сторону стоявших двух десятков ящиков.
– Это последние?
– Ага, – ответил все тот же заряжающий.
Полевая мастерская, да и орудие доставили на место сбора еще неделю назад, а все дни до сегодняшнего только боеприпасы таскали. И с последней партией предстояло и расчету орудия там, на месте, обосноваться. Поэтому и сидели с набитыми сумами, собрав все необходимые пожитки.
Неожиданно несколько раз прерывисто прогудел ревун, и гомон на перроне разом стих. Зато теперь пространство наполнилось шуршанием и лязгом амуниции. Все вои спешно вскакивали, а те, кто стоял, поднимали свои сумы и надевали их на плечи, закидывали туда же чародины и поправляли сбрую.
Не прошло и двух минут, как сверху показался нос поезда, который заходил в створки ворот, спускаясь вниз. Через два десятка секунд он плавно остановился у пирона, и чаровые стенки вагонов исчезли. Словно дожидаясь только этого, послышались отрывистые команды, и вои, парами, начали хватать ящики, затаскивая их в вагоны. Не отставал и Ярхип, так же ухвативший ящик за ручку, и только прикрикивал:
– Давай, давай, робяты! Десяток минут у нас на все про все, поезд ждать не будет.
Вновь, как и буквально месяц назад, Оплот готовился к боевым действиям. Но в этот раз все выглядело гораздо организованней. Никто не носился взад-вперед сломя голову, а поносящих речей практически не было слышно. Наоборот, повсеместно звучали подгоняющие и одобряющие слова.
Ярхип вдруг запнулся, сделал пару быстрых шагов и, чтобы подстраховаться, выставил руки перед собой, отпустив свою ношу. И, конечно, ящик с его стороны тут же ухнул вниз. Послышался треск досок, и на перрон выкатилось несколько металлических цилиндров.
