– Да так… хвастаются умом и прозорливостью.
– Бывает.
«И ваш род без сомнений отверг бы мое предложение. В ином случае».
Он и в этом отвергнет.
Но спорить с листом бумаги – так себе затея.
«Меж тем мне удалось совершить невозможное. Я познал сию силу и сумел подчинить ее своей воле».
Тьма тем и опасна, что туманит не только тело, но и разум, убеждая, что именно этот разум властен над ней, а никак не наоборот.
«Я стою на пороге того, что люди называют бессмертием. И мне не хватает лишь малости».
Ведагор подавил вздох.
Пол хрустнул, и дубовые панели покрылись черным налетом, словно обугливались на глазах.
«И так уж вышло, что малостью этой владеют Вельяминовы. Они сами не понимают, сколь удивительную вещь судьба передала в руки этого ничтожного никчемного рода, неспособного оценить открывающиеся пред ним перспективы».
По ножкам стола поползли черные жгуты и обратили в пепел старинную книгу, на нем лежащую. Выцвели и поблекли гравюры.
Время уходило.
Не только у Ведагора.
«Если мой прадед собирал предания и слухи, то дед уже искал следы, а отец – ключ к зачарованному месту. От него мне достались многие умения и знания, а также наработки, благодаря которым ему удавалось смирять тьму. Он прожил куда дольше, чем отведено обыкновенному человеку. Но теперь настал мой черед. И я доведу дело до конца».
Пафос.
Сколько пафоса! Понятно, не перед кем человеку выговориться.
«Долгое время я позволял думать, что они и вправду способны противостоять мне и силе моей. Так кот играет с мышью…»
– Много написано, – с уважением произнес Вадик, стараясь не слишком через плечо заглядывать.
– Скучно было человеку.
«Но ныне я готов».
– Счастье-то какое, – буркнул Ведагор, перевернув листок.
Под конец почерк изменился. Буквы стали разными, то меньше, то больше. И клонятся то в одну, то в другую сторону, а то и вовсе норовят набок завалиться. И завитушки исчезли.
И в этом тоже виделся признак болезни.
«Скоро я восстану! И те, кто примет руку мою, получат в награду вечную жизнь и небывалую силу…»
– Вадик, – не удержался Ведагор, – вот скажи, ты бы хотел получить вечную жизнь?
– На хрена? – вполне искренне удивился начальник охраны и поглядел с подозрением. – Я, вообще-то, на пенсию выйти планирую. Домик строю… Охота, рыбалка. Буду голубику собирать. И еще кораблики. В бутылке.
– Аргумент.
Ведагор подумал, что о корабликах он не знал. Надо будет глянуть набор, подарить к юбилею. Или просто. Пусть человек порадуется.
– А с вечной жизнью какая пенсия? Нет… Это ж сперва жизнь вечная, потом и работа тоже вечная. И ипотека…
– Вечная ипотека – это как-то… чересчур.
– От наших банкиров чего угодно ожидать можно! И вечную ипотеку с грейс-периодом на первую сотню лет в том числе… – Его аж передернуло.
Ведагор же вернулся к письму.
«Тех же, кто встанет на пути моем, я повергну в прах. Смерть их будет ужасна, а имена забыты».
Тут стояла клякса.
И главное, на этом письмо закончилось.
– Так чего хотел-то? – Вадик отвлекся от мыслей о вечной работе с вечною же ипотекой.
– Честно говоря, и сам не понял, – признался Ведагор и на всякий случай в конверт заглянул – может, там еще листок завалялся.
Но нет, конверт был пуст.
И это навевало на мысли, что дела у повелителя тьмы идут так себе.
– Идем, пока тут все не рухнуло. – Волотов направился к выходу из кабинета.
Рухнуло уже потом. За спиной. Даже не рухнуло, скорее уж осыпалось и осело, породив кучу темной пыли.
А на телефон пришла эсэмэска: «Следуй за Офелией».
Да уж… все-таки тьма по мозгам бьет изрядно. Поэтому Ведагор свою и приструнил.
Глава 3
Об эльфах и пользе медитаций для сохранения душевного равновесия
«Медитация помогает сохранить наши разум и сердце спокойными, полными любви и умиротворения».
Рекламный проспект
На рассвете Калегорм остановился, и не усталость была тому причиной. Скорее уж появилось совершенно иррациональное желание увидеть рассвет. Именно этот.
Поскольку желаний у Калегорма в принципе давно не возникало, он вяло удивился и остановился.
Сделал вдох, отмечая чистоту воздуха. От этой чистоты, не иначе, в носу засвербело, и Калегорм чихнул. Огляделся, убеждаясь, что свидетелем его позора была лишь сонная крохотная овсянка, и прижал палец к губам, а потом опустился на пыльную обочину проселочной дороги и, чуть смежив веки, настроился…
Попытался.
Стрекозу, севшую на ухо, Калегорм стряхнул. Следом стряхнул с другого уха. Потом оба дернулись уже непроизвольно, нарушая начавшуюся медитацию.
– Брысь, – сказал Калегорм и начертил руну отвращения – что-то подсказывало, что одними стрекозами дело не ограничится, а он не настолько просветлен, чтобы не замечать комаров.
Поерзав, отпихнул в сторону шишку, что удивительным образом вынырнула из травы и уперлась острым концом в копчик, и снова закрыл глаза.
На границе небосвода прорезалась тонкая полоса золота, и, приветствуя светило, разом загомонили птицы. Голоса их, перекликаясь, наполняли душу радостью. Калегорм сделал глубокий вдох, позволяя силе пробуждения проникнуть в утомленное тело. Еще немного…
Грохот мотора нарушил равновесие созерцания. Поток силы схлынул, зато накрыло облако придорожной пыли, и Калегорм опять чихнул. И заставил себя успокоиться. Не вина водителя, что для утренней медитации выбрано столь неудачное место. Достав платок, осторожно промокнул нос. Посмотрел на солнце, край которого уже показался над черной лентой леса, и решил пересесть.
Дорога выглядела пустынной, но Калегорм был достаточно стар, чтобы не доверять этой кажущейся пустоте. А потому он поднялся и отошел на пяток шагов.
Подумал. И сделал еще пяток. Дальше?
Солнце поднималось. Еще немного, и весь смысл уйдет. Так что он отложил походный мешок и сел. Выпрямился, прислушиваясь к ощущениям, снова поерзал. Шишек в сухой траве не наблюдалось, но сама трава, поднимаясь высоко, так и норовила коснуться. То носа, то ушей.
Раздражало.
Нет, раздражение Калегорм подавил, сделав глубокий вдох, и прикрыл глаза, поскольку свет поднимающегося солнца очень уж в эти глаза лез.
А в штанину с той же настырностью лез муравей.
Надо было отрешиться. Дышать. Отыскать в себе глубины покоя и предвечную тишину, поймать мгновение, когда тело наполняется силой мира…
Муравьиные жвалы вцепились в кожу, а прямо над ухом зазвенело:
– Пинь-пень-пинь-пень…
Медленно повернув голову, Калегорм встретился взглядом не со светилом, которое собирался благодарить за день грядущий, но с мелкою пичужкой, устроившейся на ветке.
– Пинь… – пискнула она, почуяв нечто недоброе, – пень. – И убралась.
А муравьев в штанах стало больше. Кажется, он выбрал на редкость неудачное место. Наверное, стоило бы вовсе отказаться от медитации, тем паче солнце поднималось как-то слишком быстро, и в этой спешке чувствовалась скрытая насмешка.
– Ну уж нет, – сказал Калегорм и отошел на три шага.
Бросил взгляд влево, убеждаясь, что дорога видна, но не слишком близко, так что облака пыли не помешают. Бросил взгляд вправо – до муравейника, черной горкой поднимавшегося меж двух сосенок, тоже было прилично.
Очертил круг. Подумал. Заклинание отчуждения, конечно, избавило бы Калегорма от назойливых насекомых и не только, но тогда и медитация потеряла бы смысл: потоки энергии, исходящие от небес к земле, уперлись бы в щит. Как и обратные.
Нет.
Он с некоторой поспешностью, неподобающей возрасту и положению, опустился на траву, выпрямил спину, возложил руки на колени. Прислушался.
Стрекот сорок, но дальний. Дятел долбит больной ствол, опять же не близко. Пеночка заткнулась. Муравьи… муравьи пока не мешали. Калегорм, прикрыв глаза, сделал очередной глубокий вдох. Пусть он упустил момент, чтобы получить силу солнца, но от земли тоже исходил мощный поток. И он устремлялся ввысь, и потому…
Дыхание успокаивалось, возвращалось душевное равновесие.
Калегорм сидел, дышал, почти достигнув момента слияния с природой, ощущения себя частью чего-то великого. Оставалась пара ударов сердца, чтобы полностью раскрыть сознание и слиться с миром, когда всеобщее равновесие было нарушено ревом мотора.
Не одной машины. И ревели этак назойливо, но Калегорм усилием воли выдвинул звуки на периферию сознания. Нельзя отвлекаться.
Он спокоен. Умиротворен. Он подобен ручью, что пробивается сквозь толщу земли и несет свои воды…
Рев стих.
– Шаневский, куда намылился?
– Ща, на минутку.
…он – земля, непоколебимая и великая…
– Отлить надо!
…и небеса, которым случалось видеть и не такое.
– А я тебе говорил, что не хрен столько пива жрать! Давай уже, а то…
Вряд ли на небеса кто-то мочился. К сожалению, разум Калегорма находился в том просветленном состоянии, когда заботы земные воспринимались, как нечто малозначащее. До тех пор, пока разум всецело не осознал размер этой конкретной заботы. В симфонию утреннего рассвета вплелись журчание мочи, струя которой ударила в ствол рядом с Калегормом, и довольное покряхтывание человека. Ветерок донес не только запахи мочи, перегара и застарелого пота, но и мелкие брызги, которые коснулись волос… лица…
А затем в лоб ударило что-то твердое. Бутылка?
Вот тут сознание окончательно вернулось в тело, и Калегорм поднялся. Медленно, чувствуя, как его буквально распирает от эмоций.
– Шаня! – заорали с дороги. – Ты, кажись, мужика какого-то обоссал!
– О-ба! – Шаня моргнул, должно быть, впечатленный величием эльфийской расы. – Ты это, мужик… того… я не специально. – И молнию на джинсах застегнул. Потом нахмурился и произнес презадумчиво: – Странный он какой-то… – А в следующее мгновение вытащил пистолет и, поправ всякие конвенции, нагло ткнул им в грудь. – Ты кто такой?
– Эльфийский посол. – Калегорм пытался понять, стоит ли ему взять эмоции под контроль, рискуя вновь их утратить, или же повиноваться и что-нибудь оторвать наглецу.
Голова гудела. На лбу мелко пульсировало место столкновения с бутылкой, которую пальцы сжимали за горлышко. Обычная бутылка. Пивная. Стеклянная.
– Эй, Вихров! – заорал тип с револьвером и ткнул им же, но в другое место. – У нас тут эльфийский посол! – И заржал.
И те, в машине, тоже рассмеялись.
Ну да, вероятно, нынешний его вид был далек от привычного в посольстве, однако следует понимать, что в джинсах и майке путешествовать много удобнее, даже если идешь тропой. Калегорм подумал, что, верно, стоит извлечь парадное облачение, прихваченное для случая, если понадобится представлять интересы юноши.
Потом подумал, что юноши здесь нет.
– Ты, посол… не пошел бы? – схохмил тип и опять пистолетом ткнул.
