Но за четыре ступеньки до конца чертовой лестницы поскользнулась и, если бы Волков молниеносно не метнулся и не поймал меня в полете, то запросто отшибла бы себе и второй бок, а то и сломала что-то, пол то каменный.
– Да твою… – рыкнул хозяин дома сквозь зубы, как-то очень уж медленно ставя меня на ноги.
Я хотела попятиться, бормоча извинения и благодаря, но он не дал. Аккуратно, но крепко взял за подбородок и с минуту смотрел на мое лицо, слегка его поворачивая, однако избегая встречаться глазами.
– Ну ничего ещё. – буркнул он, наконец отпуская меня, почему-то разом вспотевшую, – Хоть шрамов не будет. Не тошнит? Голова кружится?
Я молча мотнула головой, отрицая, а в ней, как назло, тут же поплыло, даже чуть шатнуло.
– Эта ваша лестница – ужас какой-то. – пробормотала зачем-то.
– Чтобы ты понимала. Дом сам Коваленко проектировал. – возразил Волков, все еще пялясь мне в лицо бесцеремонно.
– Не знаю кто это, но лестница – полный отстой и мечта романиста-детективщика, блин. – упрямо повторила и набралась смелости встретиться с ним взглядом. – На ней милое дело героев гробить.
И опять внутри все обмерло, потому что у этого мужика не взгляд, а электрошок какой-то в действии.
Волков выдохнул откровенно раздражённо, первым обрывая визуальный контакт и хватая меня за локоть, повел за собой и скомандовал в дверях большого помещения с длинным столом:
– Кирилл, исправь! – рявнул он водиле, – Надежда! Завтрак подавайте!
– Сию минуту, Матвей Сергеяч! – откликнулся женский голос с каким-то странным выговором.
– Садись! – приказал Волков, подведя меня к стулу с высокой резной спинкой в торце длинного стола.
Он вообще говорить не приказывая умеет? Сам мужчина пошел вдоль стола к противоположному торцу и уселся там и тут же уставился в экран своего телефона. Прямо какая-то кинематографичная картинка, словно мы семейная парочка каких-то тайно ненавидящих друг друга аристократов в трапезном зале фамильного древнего замка. Еще только вычурных канделябров с горящими свечами не хватает, да и мой прикид и внешний вид не в тему.
– Мне надо будет еще на работу позвонить. – сказала я, оглядевшись.
– Что? – вскинул Волков голову.
– Говорю: на работу мне позвонить нужно. – повысила я голос и он отразился от стен смутившим меня эхо. Идиотизм какой-то, нельзя что ли было рядом сесть?
– Зачем?
– За тем, что мне жить-то на что-то надо.
В этот момент в столовую вплыла высокая пышнотелая дама в черном платье, белом переднике и такой же кружевной финтифлюшке в высокой прическе. Перед собой она катила сверкающую сталью и стеклом тележку, на которой поблескивали купола крышек, скрывающих тарелки.
– Ты не вегетарианка. – прозвучало совсем не вопросом. – И я же сказал тебе, что компенсирую все.
– Как компенсируете? На работу новую устроите, когда меня за прогулы из магазина турнут?
Дама в переднике, почему-то напомнившая мне домомучительницу из старого мультика о Малыше и Карлсоне, едва ли не с подобострастным поклоном поставила пару тарелок перед Волковым, налила ему кофе и даже тихонько пожелала приятного аппетита, на что он не соизволил и кивнуть.
– Сколько там ты зарабатывать можешь, в этом своем магазине, чтобы за такое место держаться? – спросил Волков пренебрежительно, разглядывая содержимое своей тарелки.
– Ну это не ваше дело так-то, сколько. Вам, само собой, невдомек, что сейчас не слишком легко найти работу, молодым особенно.
Домомучительница со своей тележкой доплыла до меня и выражение ее лица стало откровенно недружелюбным. Передо мной она тарелки чуть ли не швырнула, брякнула рядом кофейник, мол, сама не без рук и удалилась, без всяких пожеланий естественно. Чего это она? Что я ей такого сделала?
– С чего бы это? – спросил Волков, прожевав.
– С того, что у работодателей запросы – мама не горюй. Им всем подавай молодых, никогда не болеющих, бездетных, в идеале вообще без личной жизни, чтобы соглашались работать в праздники и выходить по первому звонку в свои выходные, а еще чтобы к двадцати пяти годам опыт работы был лет эдак десять.
Есть я вроде не хотела, но когда перед моим взглядом предстал ломоть воздушного золотисто-румяного толстого омлета, кусочки идеально поджаренного бекона и половинки черри трех разных цветов в животе позорно заурчало.
– Хрень какая-то. Сочиняешь. – отмахнулся Волков.
– А вы потрудитесь как-нибудь ради любопытства рынок вакансий изучить.
– Еще на такую фигню я время свое не тратил. И что, в твоем этом магазине у тебя место прямо удачное?
– Да. Рядом с домом – пять минут пешком, зарплата повыше, чем в других сетевых, скидки для работников ощутимые, а главное – коллектив, хоть и полностью женский, но не серпентарий, что редкость между прочим.
– Тебе, блин, двадцать три, когда же и где ты успела серпентариев повидать? – прищурился, явно демонстрируя недоверие, Волков.
– Можно подумать, вам реально интересно.
– Я спросил. – произнес он тем самым опасным тоном, от которого сразу изморозь ручейком вдоль позвоночника.
– Успела. Я со школы постоянно подрабатываю.
– А мать с отцом что же? Алкаши небось?
– Сам вы..! – вспыхнула я, а дама с тележкой, что как раз неспешно доплыла до двери, похоже споткнулась, по-крайней мере вся посуда громко звякнула. – Я же сказала – мама у меня сердечница, брат тяжело болен, за ним постоянный уход необходим, двое сестер младших. А отец…
– А отец, походу, свалил из вашего дурдома? – ухмыльнулся Волков так понимающе неприятно, что я даже вилку стиснула, борясь с желанием запустить ее в его холеную наглую рожу.
Да пошел он, Волков этот с моим папашей в придачу. Отвечать я не стала, принялась зло расчленять омлет, глядя только в тарелку.
– Если я послезавтра не выйду в свою смену, то с работы все равно позвонят мне домой и вся ваша конспирация пойдет коту под хвост. – сухо сказала, прикончив содержимое своей тарелки, не глядя на Волкова.
– Решим. Валера нарисует тебе больничный. Болеть на твоей работе не возбраняется? – впервые в его голосе прозвучали язвительные нотки.
– Нет. Но не приветствуется.
– Думаю, если ты с такой расписной моськой на работу сунешься они этому куда как сильнее не рады будут. Или в твоем прекрасном коллективе за положняк фингалами светить?
Отвечать я не стала, уткнувшись взглядом в содержимое тарелки, но Волков не унимался.
– Слушай, Лиля, ты же не страшная на морду, фигура в порядке, все при тебе, молодая и здоровая, так какого черта до сих пор себе мужика при бабках не завела?
– А вам-то какое дело? – все же огрызнулась я.
– Да любопытно просто. Могла бы же пристроиться в жизни получше. В магазине не горбатилась бы с утра до ночи, шмотки хорошие, маникюр там, фитнес с косметологами, а то и хату бы отдельную тебе папик бы снял, если бы для него постаралась хорошенько.
– А вам в голову не приходит, что не все вокруг стремятся “пристраиваться” и “стараться хорошенько” , как вы выражаетесь? Представьте себе, есть люди, у которых есть самоуважение и они предпочитают добиваться всего своими силами, а не паразитировать на ком-либо, угождая взамен.
– Не приходит, Лиля, потому что это полная брехня и лицемерие.
Ответить я не успела, где-то хлопнула дверь, раздался дробный стук каблуков, который стремительно приближался, и несколько секунд спустя в столовую влетело бело-пушисто-блестящее и приторно благоухающее облако, завопившее с порога:
– Матюшенька, котенок! Я так соскучила-а-ась!
Глава 9
Матвей
Спал я погано. Как на чертовых углях. Все чудилось – душно в комнате, воздуха не хватает, будто сопевшая рядом девчонка умудрилась как-то выдышать из него весь кислород. А может все дело в том, что я даже сквозь сон продолжал настороженно прислушиваться – не померла ли внезапно. Валера конечно сказал, что вроде норм все, но в черепушку-то он ей без спец техники не заглянул, а голова – вещь хрупкая. Треснут раз неудачно, на своих ногах уйдешь, а лег потом и не проснулся. Я всякого, в том числе и такого, навидался.
Еще жутко раздражали Танькины звонки. Само собой, наследничек тут же настучал маменьке. Аж противно. Сын родной, мало того, что бездельник и дебил, так еще и жалобщик.
Бывшая начала названивать как только успели до дома доехать. Сбросил три раза, но она не унималась и до утра пришлось заблокировать. Устал, как собака, башка трещит, еще мне ее воплей не хватало.
Но утром уже куда деваться. Сел на кровати, покосился на Лилю, которая даже на другой бок до шести утра не перевернулась, встал. Быстро оделся, размышляя о том, что надо Надежде велеть устроить неожиданную жиличку в гостевой спальне на следующую ночь, потому что так – одно мучение, а не сон. Глянул последний раз на Лилю и ушел из комната, аккуратно прикрыв за собой дверь. Только разблокировал телефон, собравшись бывшей перезвонить, морщась от предстоящего мозгоклюйства, а Танька сама набрала.
– Ну? – спросил не здороваясь.
– Волков, ты совсем уже рехнулся?! – о, ну понеслась. – Ты зачем ребенка искалечил!
– Твой ребенок бухает, как не в себя, шмаль курит, как паровоз и девок трахает по-взрослому. – огрызнулся я.
– И что, разве ты сам в молодости не таким же был?
Вообще-то не таким. Ну куролесили, бывало, но не до такой же степени. Только смысл языком чесать, препираясь аргументировано. Бабы аргументов не воспринимают адекватно в принципе, а особенно когда они в психах.
– В его возрасте я на все это сам зарабатывал или сидел картошке с кефиром.
– Вечно у тебя все сводиться к деньгам, Матвей! Сейчас не те времена. Все по другому.
– И что же по другому? У нас наступил коммунизм и теперь все даром раздают, включая пиво и наркоту? Причем каждому по потребности, но без всякого труда?
– Если бы ты был ему нормальным отцом, уделял внимание, а не только откупался от нас деньгами, Лешенька вырос бы другим.
Коне-е-ечно! Такой-сякой я и деньги мои поганые! А зачем же тогда брала всегда и до сих пор берешь? Типа одолжение мне делала?
– А, ну да, это я тут конченый, само собой. Виноват, исправлюсь. Я Лехе уже сказал и тебе повторю – больше ни копейки не увидите. Я же по вашему хреновый хоть так, хоть эдак, а так хоть сэкономлю. В дело пущу.
– Матвей! – тон бывшей мгновенно изменился, она явно запаниковала, сорвавшись почти на визг, я даже ухмыльнулся. – Как ты можешь?! Мальчику теперь операция нужна!
– Это какая? Вроде трансплантацию мозгов у нас еще не делают.
– Ринопластика! Ты ему нос сломал. Изуродовал практически.
– Ой, да брось, с каких это пор один удар по носу для парня – катастрофа. Сломал, так хоть на мужика станет больше похож, а не на гомика смазливого.
– Это твой сын! Как тебе не стыдно! Всегда ты был бездушным и лишенным эмпатии, но это же уже ни в какие ворота!
Эмпа-а-ати-и-и, словесов каких мы нахватались.
– А вот тут я с тобой, Танюшка, согласен – ни в какие. Пьянки-гулянки-дебоши – ладно, молодой и бесится. Но групповой износ – это уже уголовка и такая статья, что я позориться и отмазывать не стану.
– Чушь! Мальчик сказал, что он совершенно не при чем. А ты накинулся на него не разобравшись.
– Танька, кончай дурочку включать! Это была его сраная хата, я своими глазами все видел.
– Это не Лешенька!
– Не Лешенька пригласил к себе тех утырков, которые избили соседку, затащили на хату и собирались поиметь в соседней комнате?
– Но не он же сам!
Вот же дура непрошибаемая, все же умудрилась меня разозлить.
– Это была его гребаная квартира! Его! И попади все это в новости, везде трепали бы уже мою фамилию. Зачем мне это говно?
– Господи, Матвей, да эти девки-потаскушки сами к нему лезут и друзьям его, потому что они успешные и популярные, что мальчику за все отвечать?
– Во-первых, это был абсолютно не тот случай. Во-вторых, в каком таком месте Леха успешный? В том, что ты от меня залететь вовремя догадалась? Так это ты тогда успешная, Танюха, но твой успех чего-то затянулся. Дитятко выросло, деньгам конец.
– Матвей, ладно, ситуация неприятная вышла, признаю. – резко сменив тон, вполне себе спокойно продолжила бывшая. – Но мало ли таких случаев вокруг. Все решаемо, тем более с твоими деньгами. Ребенок ошибся, точнее не уследил, зачем же так круто из-за какой-то девк…
– Танюшка, а ты не охренела ли мои деньги считать? И ничего, что эта девка – тоже чей-то ребенок, мимо с работы шла, никого не трогала. С работы, Тань, прикинь! Лешка это слово, небось, матерным считает.
Спустившись в холл, я встал у окна, за которым шел снег крупными пушистыми хлопьями. Это на дороге сейчас опять жопа полная будет, у нас же коммунальщиков к такому жизнь не готовила.
– Матвей, ну пожалуйста, давай ты успокоишься. Ну какой бы ни был, но Лешенька твой ребенок.
– Я не в маразме и на память не жалуюсь. Ребенку восемнадцать, все, пора от сиськи отлучать. Денег не дам больше.
– Матвей, но мы сейчас правда с ним в клинике! Нужно оплатить операцию.
– Желаю с этим удачи! Все…
– Погоди-погоди, Матвей! —зачастила Танька, удерживая меня на линии. – Нам еще кое-что обсудить нужно.
– Ну что еще, Танька? У меня дел хватает.
– Лешеньке повестка из военкомата пришла. Надо что-то делать.
– Прекрасно! У него появилась возможность перейти на гособеспечение, и очень удачно, что это будет армия, а не тюрьма.
– Ты с ума сошел? Лешеньке нельзя в армию!
– С хера ли? Он хоть и рядиться, как мартышка, но не педик же и плоскостопия нет. Походит в форме годик, поверь, это не смертельно.
– Матвей! У мальчика тонкая подвижная психика! Ему нельзя никак попадать в эту ужасную среду. Там одно быдло и нищеброды, которые не смогли откупиться. А еще дедовщина и отвратительное питание! Ребенка будут избивать и у него разовьется гастрит! Матвей, ну у тебя же куча связей и тебе ничего не стоит…
