— Остальные так?
Сержант поморщился и потёр шею. Я наконец понял, что именно меня смутило в этом человеке: форма у мента была другая. Какая-то не ментовская, что ли. Мой взгляд скользнул по нашивке на рукаве, и я прочитал надпись: полиция.
Эм… и как это понимать?
— Да… хрен знает, что произошло, — заговорил сержант. — Может, новая какая дурь. От старой, конечно, таращит так, что мама не горюй, но всё-таки… — он показал руку. На коже был синяк с чёткими следами зубов. — Не так. Ты видел там толстый мудак в камере? Очкастый такой… он грызанул, сука, — воду отдавать не хотел.
Я припомнил бутылку с пластиковой водой, потом посмотрел на этот укус. Определённо, здесь творилась какая-то чертовщина. И не только в поведении этих безумцев, но и в целом. Я никак не мог понять, куда попал, всё вокруг будто напоминало декорации какого-то фильма, не имеющего ничего общего с привычной мне реальностью.
Из рации на поясе мента вдруг сквозь помехи прорвался хрипловатый голос:
— Агрессия у всех идёт на звук. Повторяю: реакция на звук!
Сержант не ответил, но на секунду наши взгляды пересеклись. Он отвёл глаза первым.
— За мной, — бросил мент.
Мы шли по коридору, и я отмечал детали этого странного места. Камеры наблюдения здесь висели под каждым углом, маленькие, чёрные, почти незаметные. Перед лестницей стоял турникет с электронным замком, на стене висел план эвакуации с квадратным чёрно-белым узором в углу, похожим на метку или код.
Всё выглядело иначе.
Это точно был не мой мир.
— Что с ними? — спросил я. — С теми, кто в камере. Ты сам-то понимаешь, что происходит?
Мент пожал плечами, не замедляя шага.
— Чёрт его знает. Говорю же, сегодня все такие. Много драк.
Он помолчал секунду-другую, потом добавил:
— С утра шестнадцать вызовов. Все одинаковые. Орут, бьются кость в кость. Сами не понимают зачем. А когда пытаешься что-то спросить — начинают агрессировать. В итоге ни хрена не ясно… — сержант с ухмылкой покосился на меня и подмигнул. — Ну ты вроде адекватный, вот и расскажешь, как раз к следователю идём.
Я молча кивнул, но внутри отметил другое. Если они не понимают, что происходит, значит, будут искать виноватого. И тот, кто оказался в центре драки и стоит ровно, когда остальные кидаются… в общем, удобная кандидатура.
Бред какой-то.
И то, что происходило, мне ни хрена не нравилось. Пора было брать ситуацию в свои руки.
— Какой отдел полиции? — спросил я.
— Первый, — коротко ответил мент.
Цифра мне ни о чём не говорила, поэтому я уточнил:
— А район какой?
— Ворошиловский, — ответил мент и снова покосился на меня. — Ты чё, не помнишь ни хрена?
Я не ответил. Район немного прояснил ситуацию, в памяти всплыло имя начальника милиции, которое я знал слишком хорошо. Если это мой город и это действительно Ворошиловский район, то начальника звали Костюков.
— Слышь, сержантик, а давай без хороводов по кабинетам — веди меня прямиком к начальнику. К Костюкову.
Мент чуть замедлился и посмотрел как-то странно.
— У тебя сведения немного того… лет так на двадцать с гаком устарели. Ща у нас начальник другой, если чё.
— Насколько устарели? — уточнил я.
— Слушай, — сержантик пожал плечами, — ну у меня отец служил при Костюкове. Он ещё в начале двухтысячных уволился. Я его не застал.
Я хотел было спросить, какой сейчас год, но взгляд сам упал на информационный стенд у стены. Среди приказов и объявлений крупно стояла дата: 2026.
Эх, хвост, чешуя… я не понял ничего.
То есть прошло двадцать семь лет?
По спине пробежал холодок.
За это время люди успевают прожить жизнь, умереть, сменить фамилии… стоп, Серёга, что-то тебя не туда понесло. Какие, к чёртовой матери, 27 лет?
Однако слишком многое подтверждало этот вывод. И если так… самое неприятное было даже не в цифре. Самое неприятное было в простой мысли, что никто не ждал, что я вернусь. Ни один человек. Те, кто остался в девяносто девятом, уже прожили без меня целую жизнь. Или умерли.
И я об этом не знаю.
Ни черта не сходится.
— А как я сюда попал? — спросил я у мента.
— Понятия не имею, — отмахнулся он. — Это всё лучше у следователя узнаешь. Но кашу ты заварил, мужик. Прям конкретную такую кашу…
По громкой связи в коридоре, как заевшая пластинка, повторялось одно и то же:
«Экипажам… соблюдать осторожность… агрессия на звук… доставленных рассаживать отдельно…»
Фраза прокручивалась снова и снова. Дежурный за стеклом орал кому-то вглубь помещения:
— Два наряда ещё везут! Куда их сажать-то?! Чё все с ума посходили?! Ситников, что у нас там в обезьяннике?
— Под завязку, — ответил «мой» сержант.
Я слушал это и понимал, что случаи, подобные тому, что происходило в камере, не были единичными. Нечто похожее драке в камере происходило по всему району. И, судя по всему, не только по району.
— Ты давай разберись там, а то начальника уже выдернули! — заорал дежурный из-за стеклянной перегородки, не отрываясь от своих экранов.
— А я при чём? — огрызнулся сержант.
— Вот Борисычу и будешь говорить, что не при чём!
Сержант только скривился, ничего не ответил и буркнул мне через плечо:
— Пойдём.
Мы прошли по коридору и остановились у двери с табличкой «Следователь. Савченко Егор Иванович». Мент постучал и, не дожидаясь приглашения, открыл дверь.
— Иваныч, вот один… нормальный, — сказал сержант и кивнул на меня.
— Слава богу, — отозвались из кабинета. — А то уже Борисыч едет злой как собака, он с мужиками в баню поехал…
— Заходи, — сержант шире открыл дверь, пропуская меня внутрь.
Я оглядел кабинет. На стене висел большой монитор, под потолком в углу висела камера. Всё фиксировалось, каждый шаг и вздох…
Сам следователь сидел в наушнике, как диспетчер. Глаза красные, будто он не спал всю ночь. Коробочка, как я уже видел у сержанта, лежала экраном вверх и каждые несколько секунд коротко вибрировала, заставляя следака морщиться.
Похоже, «коробочка» с огромным экраном была не чем иным, как трубой. Серьёзно, блин, ладно у следака была такая игрушка. Но у сержантика? Мир ушёл вперёд далеко.
Я занял стул напротив и решил сразу: язык мой — враг мой. Начну говорить про девяносто девятый, и меня отправят в дурку быстрее, чем я договорю фразу. Но если молчать и слушать — информации будет больше. Сначала нужно понять правила игры, если это действительно две тысячи двадцать шестой.
Но кое-что осталось неизменным — из небольшой колонки на столе играл шансон:
— А я ушаночку поглубже натяну… — пел Жаров из динамика.
Сержант ещё секунду помялся у двери и вышел.
Следователь несколько секунд смотрел на экран своего телефона, что-то нажимал пальцами прямо на экране — кнопок там не было. Напротив, в тёмном стекле шкафа за спиной следака, увидел своё отражение. Лицо в ссадинах, скула наливается синевой, губа разбита, но уже начала стягиваться… но это был я. Тот же. Не постаревший и нисколечко не изменившийся. И если хотя бы на секунду допустить, что сейчас действительно две тысячи двадцать шестой год, то для этого времени я выглядел слишком хорошо, будто эти двадцать семь лет просто вырезали из жизни и не засчитали.
— Алиса, сделай потише, — буркнул следак.
Колонка вдруг стала играть тише, а следователь наконец поднял взгляд и внимательно посмотрел на меня.
— Давай по-честному, — предложил он. — Ты что-то употреблял?
Я медленно покачал головой. Он перевёл взгляд на свою трубу, пролистнул что-то пальцем.
— Ночью найден на улице без документов… так?
Я слушал и понимал, что следак не договаривает. Он сознательно оставил пустоты, чтобы я сам их заполнил. Старый приём — дать минимум информации и посмотреть, что человек добавит от себя. На таких вещах ловят чаще, чем на прямых вопросах.
— Так не знаю, — я скользнул взглядом по его погонам, — товарищ майор. Слушаю внимательно.
Следак недовольно прикусил губу.
— Откуда ты? Дата рождения? Год рождения?
Я понимал, что отвечать нельзя. Любая конкретика меня погубит.
— В беспамятного играть будешь? — майор прокашлялся в кулак, явно недовольный тем, как складывается разговор. — На секундочку, если ты не помнишь, я тебе напомню: тебя повязали в тот момент, когда ты забил троих мужиков.
Я не шелохнулся. Хотя информация поступала крайне занимательная.
— И если ты сейчас будешь чуточку разговорчивее, я могу допустить, что ты действовал в рамках самообороны, потому что у одного из нападавших был ствол, а другие с ножами… А вот если нет, то тогда, дружок… — он сделал паузу. — Думаю, мы друг друга поняли.
Я отметил, что следак внимательно следит за микродвижениями моего лица, за дыханием. Ответить мне было нечего. Я сохранял на лице спокойствие, хотя внутри всё похолодело от того, что майор сказал.
Троих забил, значит…
Это мог быть приём, обычный ментовский понт, чтобы разговорить и дёрнуть на реакцию. Но проблема заключалась в другом — я видел свои костяшки. Сбитые, с коркой засохшей крови. Значит, либо он не врёт, либо я действительно чего-то не помню.
Я на секунду подумал спросить, живы ли те трое. Но понял, что этим только подтвержу свою причастность. Вопрос прозвучит как признание того, что я знаю, о чём речь. Если так, то дело, безусловно, дрянь.
Я вдохнул и на выдохе обозначил майору свою позицию:
— Пятьдесят первая. Дальше без адвоката не разговариваю.
Следак ждал, что я дрогну, добавлю что-то ещё, но я замолчал. В этот момент его труба снова коротко завибрировала. Майор взял её, бросил взгляд на экран и чуть вскинул бровь.
— А вот и результаты по пальчикам пришли… — прошептал он.
Несколько секунд мент молча читал поступившую информацию. Потом посмотрел на меня уже совсем иначе. Телефон майор положил на стол экраном вверх, и я краем глаза увидел фотографию. Чёрно-белую, старую, с чуть размытым фоном.
Моё лицо…
Я помнил этот снимок тридцатилетней давности. Девяносто шестой год. Тогда меня задерживали, снимали отпечатки, фотографировали анфас и в профиль.
Сука…
— Вы что-нибудь знаете о Сергее Логинове? — сухо спросил следак.
В голове тотчас сложилось понимание, что дело дрянь. На меня и так вешают троих, а теперь ещё нужно объяснить, какого чёрта я выгляжу один в один как Сергей Логинов, «умерший» в девяносто девятом, имею те же отпечатки пальцев и при этом сижу без документов, будто только что с Луны свалился.
Если менты сейчас копнут глубже, я здесь надолго задержусь. Я формулировал ответ, когда телефон на столе снова загорелся и завибрировал. Я увидел, как экран вспыхнул и потемнел, выдав короткую фразу:
«Деньги любят тишину».
Следак, который весь аж перевозбудился, хотел отложить телефон, но палец будто сам скользнул по экрану. И из динамика пошло шипение.
Я не почувствовал ничего.
А вот майор будто оледенел.
Сразу отреагировал коридор. За закрытой дверью кабинета хлопнула дверь. Потом кто-то закричал, и крик оборвался хрипом.
По громкой связи снова, механическим голосом, прокатилось: «Экипажам… соблюдать осторожность… агрессия на звук… доставленных рассаживать отдельно…»
Следователь вдруг схватился за виски.
— Тише… тише… — выдохнул он уже чужим голосом.
