Наверное, именно это заставило меня встать. А еще… не угасший интерес к травам. Мы выбрали платье с высоким воротом и длинными рукавами. Мне лучше скрывать мои шрамы, чтобы не шокировать людей. Неожиданно больно стало видеть реакцию на себя.
Марфа или была хорошим психологом, или… я не знаю, как умудрялась зацепить меня за живое вовремя и именно так, как это нужно. Оставив корзины, она просто вышла из комнаты, напомнив, что можно пока работать на столе возле окна, а она найдет уцелевшие банки, отмоет их и принесет вместе с мешочками.
Я сидела у окна, перебирая ароматные, не успевшие завять стебельки. Руки работали автоматически, отделяя листья, цветы, сортируя стебли и ломая на нужного размера огрызки.
Полынь, мята, зверобой – простые травы, но во многом необходимые в каждом доме. Где горло запершит, сразу полоскать, а где повысить сопротивляемость организма. Вроде ерунда, а вот нет!
– Барышня Вера! Христом-богом молю, помогите, – голос приоткрывшей дверь Елены звенел от волнения. Она заглядывала, боясь сделать еще один шаг, и мне на секунду показалось, что дело снова в ее ноге, а мы были не правы, оставив всё так как есть.
Не успела я встать и пригласить ее войти, как дверь распахнулась, и она ввалилась внутрь, таща за собой худенького мальчишку. Его соломенные вихры были растрепаны, веснушчатое лицо побелело от боли, а правая рука…
Я сразу поняла – вывих. Такие травмы я часто видела.
– Надо за доктором отправить, Елена. Как можно скорее. Боль от вывиха очень сильная, – начала было я озвучивать правильные действия, но кухарка перебила меня:
– Барышня, голубушка! Помогите Петьке! Это сын конюха нашего, с яблони сорвался, дурень малый. Вы же можете! Я знаю, что можете – мне ведь помогли! – Елена, мало того, что не собиралась меня слушать, в её взгляде я прочла полную уверенность, что я обладаю некими силами.
Я невольно отступила к окну. После произошедшего с Еленой я запрещала даже вспоминать тот случай. И больше того – никогда не пробовать повторить это ни на себе, ни на ком-то другом.
В этом времени за такое можно не просто на костёр попасть – живьём закопают. Да и что это вообще, как этим пользоваться? А вдруг я врежу себе, или тому, кого вылечила? Ведь у всего есть обратная сторона, и по закону физики и жизни, если где-то прибыло, в другом месте должно убыть!
– То случайность была, – попыталась отговориться я, машинально касаясь шрамов на лице. Я просто… травы знаю. Компрессы. Примочки, – бормотала я, пока мальчишка орал белугой, лелея опухающую в районе локтя руку.
– Какие травы, барышня! – всплеснула руками Елена. Своими глазами видела, как вы руки приложили и опухоль спала, а боль утихла. У меня ведь боль была такая, что думала сломала её ко всем чертям – не жить больше, как прежде! Умоляю вас! – мальчик притих, пока она выдавала эту тираду, но явно не разбирался и не вникал, о чем мы здесь спорим.
Я посмотрела в его огромные, полные боли глаза, и что-то дрогнуло в душе. Вспомнился сын, сломавший руку в аварии на мотоцикле, вспомнилось, как он терял сознание, белея на глазах. А потом и внук, упавший с дерева чудом отделавшись примерно таким же вывихом.
– Барышня, – тихо проговорила Елена, словно читая мои мысли, – Петькин отец – он единственный кормилец в семье. А Петька заместо второго конюха уже. Один его отец не справится с конюшней. От Николая нашего толку по лошадям не сильно много. Да и нам нанимать полноценного мужика вторым – опять же расход! У них ещё трое малых, – выла Елена, а я явно понимала, что из меня здесь верёвки вьют. И, судя по всему, вили и раньше.
Я закрыла глаза. В висках стучало. Я помнила, как впервые почувствовала эту силу – теплую волну, идущую из самого сердца через руки. Это случилось, когда вот так же, напугавшись, что не смогу помочь, гладила ногу кухарки.
– Хорошо, – наконец выдохнула я. – Только… Елена Петровна, вы должны мне пообещать…
– Да чего скажешь, то и обещаю, хозяюшка. Ребятёнок ведь, несмышленый, а всё равно человечек! – Елена протащила парнишку к столу и усадила на стул. Тот уже почти терял сознание, и мне казалось, вот-вот свалится на пол. Но это сейчас было как никогда кстати!
Попыталась ощупать руку, и мальчишка обмяк на стуле.
– Только смотри, если не получится, зови доктора! А если же вдруг смогу… Ни слова! Клянусь, если проговоришься кому, верну тебе ногу в её прежнее положение. Усекла? – я коршуном нависла над присевшей рядом с мальчиком на корточки Еленой.
– Конечно, барышня, говорю же! Ни за что никогда, пусть хоть пытают, да не выдам вас. А и без этого даже. Столько добра вы нам сделали за свой счёт. Почитай, вся деревня живёт – как сыр в масле катается! Там у меня и дети, и сестра, и родители – слава Богу да вам, живёхоньки и здоровы!
Я запомнила про эту сырную деревню и решила побольше о ней знать. Неужто Вера и там практиковалась? Нет, не похоже, ведь Елена удивлена была, когда нога перестала болеть. Но это потом.
Заставив кухарку отвернуться, расстегнула пуговички на манжетах, закатала рукава. Сердце снова сжалось от вида стянутой кожи на запястьях. Собралась, закрыла глаза и подумала о том, что мальчику нужно помочь.
То самое тепло начало в этот раз формироваться в голове. На секунду даже показалось, что это больше может быть инсультом, чем магией.
Но потом, минуя сердце, тепло опустилось к моим ногам и, будто подсобрав в каждой конечности еще силы, направилось в руки.
Жгло их неимоверно. Я вспомнила, как было с ногой кухарки. Там жгло буквально несколько секунд. Сейчас же было ощущение, что руки мои погружаются в раскаленное масло.
Но в это самое время ладони мои крутили и вертели сустав на тощей руке, а потом боль резко ушла. Крупные бисерины пота катились по моему лицу.
Глава 12
– И что тут за Содом с утра пораньше? – раздался от двери властный голос Марфы.
Я с облегчением выдохнула: никогда ещё не была так рада появлению строгой экономки. Слабость внутри меня будто занимала всё больше и больше места: вот уже я не могла поднять руки, а через пару секунд ноги стали ватными. Хоть ещё держалась на них, но вот-вот должна была грохнуться.
Но самым ощутимым был холод в районе солнечного сплетения и страшный, нечеловеческий какой-то голод.
Марфа окинула комнату цепким взглядом и, видимо, заметила, что в моем лице нет и кровинки. Потом глянула на Елену, мнущую передник, а затем и на мальчика, уже приходящего в себя после обморока.
–Ты что же это, Елена, барышню по пустякам тревожишь? А ну марш на кухню! Чтоб через час обед был готов – да такой, чтоб ложка в каше стояла. И холодец вчерашний неси, и сметану! – Марфа грозно сдвинула брови, и кухарка, всхлипнув что-то вроде “простите, виновата", выскользнула за дверь.
Потом экономка подбежала к мальчику, достала из кармана передника пузырёк и сунула под нос:
– А ну-ка, голубчик, нюхни, – тон её сменился на тёплый и заботливый.
Петька дёрнулся, замотал головой, прочихался. Удивлённо поглядел на нас, потом на свою руку, пошевелил пальцами.
– Тётенька Марфа… а рука-то… и не болит совсем! – он даже брови свёл, да так, будто вспоминал: на самом ли деле несколько минут назад орал здесь во всю глотку.
– А чего ей болеть? Небось, с яблони падать – не мешки таскать. Вот возьму розги, да всыплю, чтоб неповадно было по деревьям лазить, – поняв, что с мальцом всё уже в порядке, голос экономки сменился на приказной, строгий. Но я заметила, как в глазах её мелькали тёплые искорки.
Она между делом поглядывала на меня, будто оценивала моё состояние. Я держалась, притворяясь, что всё хорошо.
– Ступай на конюшню, отцу помогай. Руку я тебе вправила, – кое-как сказала я, понимая, что свет выкатывается из глаз.
Когда за мальчишкой закрылась дверь, Марфа повернулась ко мне, схватила под руки и потащила к кровати.
– А вы, барышня, приляг… – больше я ничего не слышала. Мир вокруг крутанулся и погас.
Очнулась я от запаха нашатыря и крепкого бульона. Марфа поддерживала мою голову, подносила к губам кружку.
– Пей давай, Верочка, пей. Бульон куриный, наваристый. Вот так, глоточек за глоточком. А как выпьешь, так мы за кашу примемся. С маслом, наваристая! – голос Марфы, приговаривающий у меня под ухом, успокаивал, но голод пожирал меня.
Мне кажется, я никогда раньше не чувствовала ничего подобного. Сколько я не ела? Дня три? Нет, точно больше! Неужели снова провалялась без сознания?
Как только руки мои перестали дрожать, и я смогла сама держать кружку, Марфа устроилась рядом на низкой скамеечке. Её обычно строгое лицо смягчилось:
– Вижу, дар у тебя открылся. Сильный дар. Да только молодая ты ещё, неопытна. Помнишь о нём? – внимательно всматриваясь в мое лицо, она боялась пропустить любую эмоцию.
– Нет, и этого не помню, – я тоже смотрела на нее внимательно, и мне показалось Марфа даже обрадовалась моему ответу.
– Это как росток весенний: чуть окрепнет, а ты уж на нём плоды видеть хочешь, – Марфа покачала головой. – Нельзя так. Погубишь себя.
Я попыталась возразить, но экономка остановила меня властным жестом:
– Слушай меня внимательно, девонька. Дар целительский – он особый. Через себя всё пропускать придётся, своими силами делиться. Потому и правила тут строгие: уметь собой совладать. И еду тебе теперь надобно особую – мясное, наваристое. Сметану, творог, яйца. После каждого лечения – день отдыха и сытной еды. Но…
Марфа помолчала, разглаживая складки на переднике, потом добавила тише:
–Я ведь знаю, о чём говорю. Бабка моя тоже этим даром владела. Сгорела за три года – всех лечить бросалась, себя не жалела. А ты… ты береги себя. Пообещай, что больше не возьмешься за это!
Мне казалось, я нахожусь во сне, и в нём вижу еще один сон. Кашу Марфа забрала у Елены прямо от входа, не позволила входить. Как только миска оказалась передо мной, закружилась голова. Словно той кружки бульона с разомлевшими в нем сухариками и не было до этого.
Пока я ела, быстро и щедро зачерпывая ложкой, экономка молчала, перебирая свои мелкие деревянные чётки. Иногда она замирала и такт их еле слышного стука замедлялся, но потом моргала, чуть заметно кивала, словно соглашаясь с какими-то внутренними раздраями, и продолжала.
– Марфа, – я подалась вперёд, внимательно всматриваясь в знакомое уже, без единой морщины, светлое ровное лицо, будто впервые его видела. – Откуда вы… откуда всё это знаете? – я могла погореть на этой путанице с «вы», но сейчас меня эти мелочи больше не интересовали и не беспокоили.
Экономка отвела взгляд, пальцы её быстро-быстро перебирали теперь кружево передника – жест, который никогда раньше у неё не замечала. Чётки, видимо, были убраны, пока я ела.
– Всякое повидала на своем веку, – уклончиво ответила Марфа. – Да и бабка, говорила ведь, целительницей была. Много чего рассказывала, – но было что-то ещё в её голосе, что-то недосказанное.
Я чувствовала это так же явственно, как ощущала чужую боль во время лечения. Марфа знала больше, гораздо больше. Но делиться этим знанием не спешила.
Её запрет я не понимала, ведь столько возможностей появляется вместе с ним! А спрашивать откуда здесь магия я тоже не могла. Странно было объяснять, что я знаю мир без нее. Ведь было все спокойно и понятно: Нижний Новгород, дочь небогатого ученого, скорее всего, дворянка. И тут… здравствуйте, приехали, у вас дар!
Я не стала торопить события. Сначала мне нужно сжиться с новыми умениями, не сойти с ума от происходящего. Но всё же, был у всего этого один существенный плюс. Я бы даже сказала плюсище!
Я начала терять интерес к своей ужасной внешности. Было ещё больно и обидно за грубости, которые я слышала, и уверена была – услышу еще! Но когда в руках у тебя такая силища, совсем не до красоты. Ведь я всю жизнь искала травы, которые будут помогать.
Теперь эта сила жила в моих руках.
– А что ещё бабушка твоя говорила? – осторожно спросила я
Марфа, наконец, подняла глаза – темные, глубокие, с затаённой в них печалью и… тревогой?
– Всему своё время, голубушка. Всему своё время…
Глава 13
Я решила бинтовать свое лицо постоянно. Руки и грудь мы научились скрывать под платьем, и я заказала сшить ещё три подобного фасона, а вот лицо…
– Марфа, каждый день такое бинтовать надоест…
– Мне не надоест. Коли вы хотите, будем бинтовать, – Марфа старательно размазала по моему лицу жирную мазь, от которой пахло какой-то травкой. Я все никак не могла вспомнить, на что этот запах похож.
– Мне надоест, да и поправлять постоянно приходится. Надо… надо сшить что-то вроде маски. Можно белую, можно темную. Без разницы, лишь бы прикрывала шрамы, – выдала я идею, только что пришедшую мне на ум.
– Ну, если нужно, сошьём. Я выберу несколько отрезов. Есть мягкие, которые не будут тереть и пережимать сильно. Можно даже несколько, – согласилась Марфа.
После того дня, когда я вылечила мальчику руку, прошла неделя. Чувствовала я себя вполне сносно, но страх, тот вселенский ужас, который переживала после потери силы, забыть не могла.
Марфа больше не говорила со мной на эту тему, а я терпела, не задавая лишних вопросов.
Конечно, любопытно было и настолько занимало мой ум, что забывала иногда поесть. Благо, экономка возвела в первую необходимость слежку за моим рационом.
Я даже набрала, похоже, килограмма два, не меньше. Потому что платье стало туговато. От корсета я отказалась совсем. Вера была стройной, тонкой, как былинка, да и из дома мы носа не показывали. Так что этот предмет пытки я засунула в дальний угол шкафа. И даже если были бы в моём новом организме лишние кило, ни за что я не надела бы это ужасное веяние моды.
Ещё через пару дней Марфа вручила мне пошитые заготовки масок. Одна была белой, батистовой – из моих бинтов. Она аккуратно намотала их на мое лицо и скрепила, где нужно. Потом отрезала бинты сзади, и осталась часть, закрывавшая лицо.
Теперь эта заготовка была хорошо прострочена, имела завязки, которые можно было прятать под волосами.
Этому я была особенно рада, потому что страшно хотелось распустить волосы. Привычка ерошить свои волосы осталась от меня прежней, и бороться с ней я не собиралась – она помогала мне думать!
Вторая же маска была похожа на произведение искусства. Марфа, похоже, думала, что я буду в ней выезжать на балы.
Шелковистая ткань струилась между пальцами – тёмно-синяя, почти чёрная, с едва заметным мерцанием.
– Как ночное небо, – рассматривая, шептала я, пока Марфа ловко орудовала иголкой.
–Вот тут присборим, а здесь пустим свободнее, – приговаривала экономка, прикладывая выкройку к моему лицу. – И застёжки сделаем удобные, чтобы сама могла управляться. Вдруг захочешь снять или быстро надеть, а меня рядом не окажется, – смотрела на меня эта женщина таким любящим взглядом, что неловко было хоть в чем-то ей отказать. Да она и не просила ничего. Поэтому я ела, что принесут, пила отвары, терпела воняющую жиром мазь.
Маска вышла изящной: закрывала обожженную часть лица, оставляя открытыми глаза и рот. Глядя в зеркало, я впервые за долгое время почувствовала себя… собой. Стук в дверь прервал наше занятие.
Время было позднее, и мы переглянулись. Марфа молча положила шитье и вышла в коридор, оставив меня в гостиной одну.
На пороге появился молодой человек в форме жандармского управления. Я выдохнула, узнав племянника Марфы, того самого нескладного паренька.
– Простите, что так поздно, барышня. Но вы, Вера Николаевна, сами просили сообщить, ежели какие-то новости по пожару будут, – он улыбнулся украдкой тётушке, прошёл и встал передо мной.
– Пётр Михайлович, добро пожаловать, вы присаживайтесь, не спешите. Мы вот тут вечеруем за шитьём с вашей тётушкой. Как раз я вспомнила о вас почему-то. Марфа, принеси молодому человеку с чаем чего-нибудь. А мне только чай. Мы поговорим не торопясь, – все новости, касаемые пожара мне были, конечно, интересны. И я готова была пообещать «златые горы», лишь бы не иссяк этот ручеёк информации в его лице.
– Странные дела творятся в городе. Этой ночью особняк Савичева сгорел дотла, – сделав пару глотков чая, важно заметил молодой человек. И я отметила, что без своего начальника он ведёт себя более уверенно и мало того, копирует того. Выглядело это комично, но мне пока было не до смеха.
– Савичев? – я повертела головой в поисках Марфы.
– Говори всё и подробно, помнишь ведь: Вера Николавна память потеряла! – зыркнув на племянника, заявила Марфа, и тот снова стал потерянным, испуганным, неуверенным.
Поговорить с Марфой на эту тему надо. Хватит его шпынять! Парнишке точно не доставало поддержки. Но и характер как-то следовало воспитывать: не падать же духом от каждого замечания!
– Начальство считает: поджог. Савичев как раз собирался ехать в столицу с какими-то важными бумагами. И ведь что странно: загорелось именно в кабинете, где он хранил документы. А потом огонь словно взбесился – за считанные минуты весь дом охватило. Будто кто специально направлял, – детально описал всё парнишка.
– А кто он, этот Савичев? – уточнила я.
Марфа бросила быстрый взгляд на Петра, но тот, поняв, видимо, что на тётку лучше вообще не смотреть, вздохнул и опустил глаза.
– Нельзя рассказывать? – удивилась я. Так ведь весь город, поди, об этом уже трезвонит. И все знают, кто он и чем занимается, – предположила я.
Петр сидел неподвижно, только пальцы, сжимающие чашку, побелели от напряжения.
– Золотодобытчики они, Верочка. А говорить о том нельзя, поскольку сразу разговор переходит на то, что случилось некоторое время назад, – Марфа начала говорить уверенно и спокойно, а потом зыркнула на родственника и присела, наконец. – Так ты сам расскажешь или пойдёшь, а я тут без тебя справлюсь?
– Странное дело с Савичевым вышло, – несмотря на то, что было тепло, паренёк вроде как грел руки о чашку с чаем. Высокий воротник жандармского мундира подпирал его гладко выбритый подбородок. – Вроде отошёл от дел, передал всё сыну. Жил тихо в своём особняке на Садовой. Никуда не выезжал, гостей не принимал…
– Ну так а что за дело-то такое было нехорошее? – не сдавалась я.
