Камень под спиной, старое дерево над головой.
Отовсюду проникал запах животных. Рык, лязг цепей, чьи-то грубые команды, приглушённые толщей камня.
Это питомник. «Яма».
Я лежал на тюфяке, набитом чем-то колючим и неприятным, и смотрел в низкий каменный потолок.
Каморка оказалась крохотной — метра три на три, вырубленная в скале рядом с хозяйственным блоком. Второй тюфяк лежал у противоположной стены — там спала Кара.
Пара серых одеял, вытертых до дыр. Деревянный табурет, глиняная кружка с мутной водой, и небольшой мешок у двери — все их пожитки. Один мешок на двоих взрослых людей. Всё имущество, которое они накопили за годы жизни.
Стены были сухими. Если выкинуть хлам из угла и поставить нормальную дверь вместо этой доски с кучей щелей, то здесь вполне можно существовать. К такому уровню жизни можно привыкнуть. Или… Поменять его.
Вон, ниша слева. Отлично подходит под инструменты.
Я сел, пошевелил руками и ногами. Тело слушалось гораздо лучше — яд почти отступил, мышцы откликались быстро и без задержек.
Осмотрел ладони: молодые, с грубыми мозолями от постоянной работы с тяжестями. Предплечья крепкие, жилистые, с рельефными венами. Метки на коже светились чуть ярче, чем накануне. Или сколько я тут пролежал без сознания — понятия не имел.
Кары в каморке не было. Ушла на смену, тащить работу за двоих.
Я встал и прошёлся по тесному пространству — четыре шага в одну сторону, три в другую.
Колени не дрожали. Ноги держали вес уверенно. Хорошо.
Начинаю с инвентаризации. Не собираюсь предаваться философии о том, как здесь оказался — этого не изменишь. Подумать о том, что это бред? Не мой вариант, потому что мне… Да, чёрт, мне тут понравилось.
Так что — холодная инвентаризация ресурсов.
Что есть в активе: молодое рабочее тело. Голова с двадцатью годами практического опыта работы с хищниками.
Место в питомнике — пусть в самом низу иерархии, но внутри системы, а не снаружи. Сестра, которая знает местные порядки и расклады.
А чего нет? Вот тут засада. Нет социального статуса, денег, собственного зверя, знаний о местных тварях, понимания системы управления. Всё это нужно добывать с самого нуля. Точно, как тогда, когда я пришёл зелёным стажёром и не знал, с какой стороны подходить к раздражённому леопарду.
Ничего страшного. Тогда выучился. И здесь выучусь.
Подошёл к двери и толкнул её. И мне во всей красе открылся питомник «Яма».
Стены из уже привычного чёрного камня поднимались амфитеатром, замыкая пространство в правильную чашу метров двести в диаметре.
На дне располагались загоны разных размеров, клетки, тренировочные площадки, кормовые склады. Всё построено из камня, железа и хитина.
По периметру к стенам лепились казармы, мастерские, склады с кормом. В самом центре — открытая площадка, утоптанная до зеркального блеска. Тренировочная арена.
И звери. Много зверей!
В ближайших загонах расхаживали дрейки — трое, заметно разного размера.
За ними стояли клетки поменьше, в которых шевелилось что-то неразличимое в тени.
Дальше виднелся крытый загон, из которого доносился низкий утробный рёв и звон толстых цепей. Что-то очень крупное томилось там в неволе.
И ещё дальше, на верхнем ярусе — отдельные вольеры с усиленными решётками и дополнительными замками.
Повсюду сновали люди. Укротители в тёмных хитиновых доспехах, с плетьми и короткими мечами на поясах. Ученики — заметно моложе, в более лёгкой одежде, без плетей, но с острыми ножами у бедра. Подсобники вроде нас с Карой — в серых робах, с вёдрами, лопатами и швабрами в руках.
В центральном загоне двое мужиков в кожаных фартуках загоняли в угол тварь, похожую на переросшую гиену. Работали по классической схеме «коробочка»: один держит дистанцию длинной рогатиной, второй заходит сбоку с тяжёлой сетью.
Техника вроде бы правильная. Только первый держал рогатину слишком низко, упираясь железным наконечником в грудь зверя.
Работают грубо. На износ.
Мужик с рогатиной знал своё дело — он давил грамотно, целясь в сочленение ключицы, чтобы блокировать рывок. В этом мире, видимо, привыкли ломать волю болью.
Но он не видел того, что видел я.
Твари было плевать, она не боялась боли. Её зрачки пульсировали! У неё не инстинкт самосохранения работал, а "берсерк"! Плевать на рогатину, она готова была насадиться на неё сама, лишь бы добраться до горла.
— Не жми... — одними губами выдохнул я диагноз. — Она же на болевом пороге...
Но меня никто не слышал, да и не стал бы слушать.
Тварь рванула прямо на рогатину. Железо вошло в мясо, брызнула черная кровь, но зверь проигнорировал рану, скользя по древку вверх, к рукам человека.
Укротитель, ожидавший, что боль остановит животное, потерял долю секунды.
Лязг цепи спас ему руки. Ошейник дернул тварь назад, когда зубы были уже в сантиметре от его пальцев.
— Урою тебя, тварь поганая! — заорал мужик, замахиваясь обломком рогатины как дубиной.
Не зверя он сейчас уроет. Он только что наглядно продемонстрировал хищнице, что человек двигается медленно и предсказуемо. В следующий раз она точно не промахнётся мимо цели.
Я перевёл внимательный взгляд дальше по загонам.
В угловой клетке лежала на боку какая—то тварь, и я почти поверил бы, что она мирно спит, если бы не заметил, как едва заметно подрагивает самый кончик хвоста. Притворяется расслабленной. Точно, как та молодая мантикора в транспортной клетке. Терпеливо ждёт подходящего момента.
Молодой дрейк у дальней стены… Я даже удивился, потому что смотрел на жирдяя.
Толстый живот провисал между лап, он ставил их неестественно широко. Но под слоем жира угадывались мощные мышцы. Плечевой пояс развит отлично, шея толстая и сильная. Огромный потенциал, только нужно согнать лишний вес и правильно нагрузить мускулатуру.
Перекормлен. Жир давит на диафрагму, отсюда одышка даже в покое. Ему не жрать надо, а бегать, иначе сердце встанет через полгода. Здесь из него делают свинью на убой, а не боевую единицу. Ресурс переводят. Если всё работает так, как я думаю, конечно.
В самой дальней клетке притаилась ещё одна тварь — лежала свернувшись клубком — вроде бы спала.
Только дыхание у неё было слишком ровным для спящего хищника. И левое ухо... Оно чуть повернуто к проходу, постоянно отслеживает звук шагов людей. А главное — запах. От остальных клеток разило страхом, мочой и кислым адреналином пойманных дикарей, а от этой — вообще ничем.
Зверь не потел от ужаса. Не метил территорию от паники. Он полностью контролировал свою биохимию. Он был абсолютно, неестественно спокоен для недавно пойманного и запертого дикаря.
Предплечья внезапно нестерпимо зазудели, будто под кожу плеснули кипящего масла.
Метки зверолова вспыхнули жаром. Что-то среагировало на мой профессиональный интерес! На момент понимания повадок хищника.
Внимание! Обнаружена адаптивная возможность.
Получен уровень 1.
Звериный кодекс заблокирован.
Это ещё что за хрень? Вот такого я не ожидал.
Надписи перед глазами исчезли через несколько секунд, оставив лёгкое головокружение.
Так… Вот это уже больше похоже на кому. Я мотнул головой и с силой ущипнул себя. Больно.
— Рик! — голос Кары откуда-то сбоку заставил обернуться.
Она шла ко мне с грязным ведром и лопатой в руках, и на лице читалось привычное выражение — «какого хрена ты стоишь и глазеешь, когда я горблюсь за двоих».
— Клетки сами себя не вычистят! Давай за работу, задолбал!
Хотелось ей ответить, но не стал. Просто взял у неё ведро и лопату без возражений. Да пошёл к ближайшему загону.
А не рявкнул, потому что глаза у меня уже были совершенно другие.
Я больше не смотрел как забитый подсобник, который покорно тащит дерьмо из клеток.
Внимательно изучал территорию как опытный дрессировщик, которого впервые в жизни запустили в самый большой и опасный зоопарк и строго—настрого запретили приближаться к зверям.
Запретили?
Ну что ж. Не в моём характере с этим мириться.
Глава 3
Я вслушивался.
Далёкий, приглушённый камнем рык из верхних секторов — кто-то голодный требовал пайку. Ритмичный, навязчивый скрежет когтей…
Чирк, чирк, чирк.
Кто-то из тварей стачивал отросшее оружие о прутья, готовясь к охоте, которой не будет. Где-то в глубине коридора гулко, как молот по наковальне, падала тяжёлая капля. Кап. Кап.
Звуки Ямы просачивались сквозь кладку, вибрировали в полу и заползали в уши. Этот мир не знал тишины — он дышал, ворочался и стонал даже во сне.
Кара спала на соседнем тюфяке. Свернулась тугим узлом и прижала колени к груди — поза эмбриона. Одеяло сползло, открыв острое, жилистое плечо с белёсым шрамом. Дышала девчушка ровно, но веки подрагивали — даже во сне она не расслаблялась, готовая подорваться по щелчку.
Я сел. Старые пружины тюфяка скрипнули, но Кара не шелохнулась.
Повёл плечами, проверяя «ходовую часть». Мышцы отозвались легко, вчерашняя ватная тяжесть исчезла, растворилась без остатка. Вновь сжал кулак — сигнал от мозга до конечностей долетал мгновенно, без той вязкой задержки, что бесила меня накануне.
Молодой организм регенерировал с пугающей скоростью. Моё прежнее, прокуренное и побитое жизнью тело от такой зависти удавилось бы на собственном ремне.
Перенёс вес на ноги, встал и прошёл по каморке. Центр тяжести больше не плавал. Вчера меня штормило, а сегодня тело встроилось в моторику. Не идеально, но уже не жмёт.
Ну и что делать? Ждать Кару? Лежать и смотреть в потолок, пока она скомандует «подъём»?
Нет.
Я подошёл к нише в стене. Вчера присмотрел её под инструменты, но сейчас она была забита хламом.
Руки сами потянулись к работе. Сгрёб в охапку тряпки, пропитанные пылью, швырнул к порогу. Выудил обломки хитина — повертел в пальцах, оценил прочность и отложил в сторону. Пригодится… Кхм… скребок точить?
Остальной мусор полетел в кучу. Очистка территории — первый закон выживания. В хаосе работать нельзя.
Дверь — одно название. Грубая доска, висящая на одной петле. Она мелко вибрировала от сквозняка и противно поскрипывала.
Да, меня это раздражало. Люфт механизма — это всегда начало конца.
Я наклонился и нашарил на полу плоский кусок сланца. Подогнал, примерил, с силой загнал под нижний угол косяка, расклинивая створку. Ударил пяткой ладони, загоняя камень глубже. Дерево хрустнуло и замерло.
Скрип исчез — доска встала намертво.
Ниша зияла первозданной пустотой, дверь молчала, а мусор аккуратно лежал у выхода.
В глубине ниши обнаружилось углубление в камне — кулак входил свободно. Кто-то когда-то выдолбил его намеренно, может, прежний обитатель каморки прятал здесь что-то своё. Я провёл пальцами по стенкам — без сырости и плесени. Рядом валялся плоский хитиновый обломок, который закрывал углубление почти идеально, как крышка. Я поставил его на место. Отличный тайник. Припрятал сюда то небольшое количество монет, что были у Рика. Сюда же можно будет прятать то, что сочту полезным.
Когда Кара заворочалась и села, потирая лицо, я уже закончил. Она продрала глаза, сфокусировалась на мне и застыла.
Её взгляд метнулся по комнате, споткнулся о чистую нишу и вернулся ко мне. Брови дёрнулись. Да, есть такое — Рик всегда лежал до последнего и всегда ныл. Ждал пинка.
Она открыла рот, набирая воздух для привычного: «Вставай, дармоед, жрать нечего, работаем».
Вот только «дармоед» уже стоял одетый, с ведром и скребком в руках, опираясь плечом о косяк.
— Пошли, — бросил я, не давая ей начать. — Смена.
Челюсть у Кары щёлкнула и… закрылась. Она моргнула, стряхивая остатки сна.
— Ты чего, умный стал после яда? — выдохнула она сипло.
— Может и так, — отрезал я.
Развернулся и толкнул дверь плечом. Вышел в коридор, не дожидаясь. Спиной почувствовал, как она вскочила, путаясь в одеяле, натянула робу и вылетела следом. Я чувствовал, как она дважды взглянула на меня, будто проверяла — не мерещится ли.
Не мерещится, малая. Привыкай к новому расписанию.
Утренняя разнарядка у хозчасти напоминала базарный день в аду.
