Наталья Шнейдер "Хозяйка пряничной лавки – 2"

– Следующее.

Нравоучений в этой азбуке, пожалуй, хватило бы на целую жизнь и пару дополнительных.

– «Добрым воспитанием детей… почитается отец… и сами дети веселы бывают… А такой отец, который своего сына к трудам и науке не принуждает, в слезах и бедности по миру пойдет», – дочитала я.

И обнаружила на себе внимательный взгляд ревизора.

– А об этом вы что думаете, Дарья Захаровна?

6.3

Что я думаю? Что, наверное, мне – мне настоящей – повезло никогда не столкнуться с таким отцом, каким Захар Харитонович был своей дочери. Лучше уж лелеять на краю сознания некий абстрактный образ – хоть мой взрослый ум прекрасно сознает, что своему настоящему отцу я была не нужна, – чем жить рядом с тем, кто держит тебя за недочеловека.

– Думаю, что грамоте и наукам следует учить не только сыновей. Иначе получится как со мной. Приложение к приданому, которое стало ненужным, когда закончилось само приданое. Слезы и бедность достались вовсе не отцу, а моей старой тетушке, которая очень хотела, но не могла мне помочь. – Я усмехнулась. – К вопросу о господине Ветрове. Действительно, за что я так плохо к нему отношусь?

– Однако вы, похоже, считаете, будто господь помогает лишь тем, кто сам себе помогает.

Я кивнула.

– Неожиданная позиция для женщины, которую, по вашим же словам, растили приложением к приданому.

– Голод прочищает мозги, Петр Алексеевич. Недаром же святые постились, прежде чем совершить чудо.

Громов хмыкнул. Коротко, почти беззвучно – но я заметила.

– Богословие вы тоже от братьев усвоили?

– От тетушки. Она женщина набожная.

Он закрыл азбуку и отложил в сторону.

– Набожная, – повторил он. – Что ж, допустим. Кстати, раз уж мы заговорили о чудесах. До меня дошел занятный слух, будто вы скупили у аптекаря все олеум какао. Зачем оно вам?

Вот болтун! Хотя… город маленький. Аптекарь поделился с женой, та – с кумой, и понеслось…

– Для свечей и мазей, – как можно более невинно произнесла я. – У Парашки вон руки потрескались, у Нюрки цыпки.

Громов несколько секунд смотрел на меня молча.

– Масло какао, – произнес он. – На мазь. Для поденщиц.

– В вашей азбуке было написано: «Старайся помочь бедному по силе своей, сей бедный есть такой же человек, как и ты, он брат твой», – парировала я. – В моем случае – сестра.

– Да фунт этого масла стоит больше, чем обе ваши девки со всеми потрохами! – не выдержал он.

– Ничего не жалко для хороших людей. – Я улыбнулась самой простодушной улыбкой, на какую была способна.

Громов поперхнулся. Посмотрел на меня так, будто не мог понять – издеваюсь я или всерьез. Я решила все-таки сжалиться над ним.

– И какао-масло, и простой шоколад, который в аптеке продают для укрепления сил, как я предполагаю, годятся в десерты. Хочу проверить. Если получится – вы оплатите ту часть, которую съедите, вот и все. Не получится – что ж, некоторые ошибки стоят довольно дорого.

Громов откашлялся. Лицо его приняло обычное каменное выражение – но я видела, что далось ему это не без труда.

– То есть масло какао – не для мази.

– Для мази тоже. Совсем немного. Остальное – для дела. Полфунта масла можно превратить в десерты, которые окупят его стоимость и прибавят к ней. Минимум шестьдесят змеек в неделю.

Он помолчал.

– А пряники для благотворительной ярмарки как должны прибавить к своей стоимости?

– Никак, – сказала я. – Это благотворительность. Пряники я отдаю даром.

– Пуд пряников, – уточнил он. – Даром. Из каких средств, позвольте узнать?

– Из своих.

– На сахаре? У вас в родственниках внезапно обнаружился бездетный богач, оставивший вам наследство?

– А это уже мое дело, Петр Алексеевич.

– Не чересчур ли щедро для женщины, которая пустила в дом постояльца, чтобы заработать на жизнь? – не унимался он.

Я фыркнула.

– Вы приехали выявлять нетрудовые доходы купеческих дочек? При всем уважении к вашей службе, Петр Алексеевич, я – не предмет для ваших исследований.

Он смерил меня задумчивым взглядом.

– Вы уверены?

– В чем? У меня нет торговли, значит, я не плачу подати, следовательно, вам нечего проверять. Свои обязательства перед вами я выполняю исправно, остальное – мое дело. Или у вас есть претензии к столу? К жилью?

– Претензий к столу у меня нет, – сказал Громов. – Однако я нахожусь на государевой службе. И мое дело – пресекать беззаконие. Пока ваши дела законны, они мне неинтересны. Но если вдруг обнаружится, что они незаконны…

Что ж, теперь очевидно, что он потерял у меня в доме. Но опасаться мне нечего: прежняя Даша едва ли была замешана в темных делишках отца. Умные люди – а дураком Кошкин не был – надежных помощников держат при себе, а не сплавляют замуж за такое ничтожество, как Ветров.

Однако раз уж господин ревизор изволит меня подозревать – пусть компенсирует моральный ущерб.

– Тогда просветите меня. Как мне сделать все законно?

Громов ответил не сразу. Будто готовился к отпору, к слезам, к испугу, к вранью – к чему угодно, только не к ответным расспросам.

– Вы просите ревизора помочь вам в коммерческих делах, – произнес он наконец.

– Я прошу рассказать мне о моих правах и обязанностях. У меня получаются вкусные пряники, и я считаю, что на них будет спрос. Как мне их продавать, не нарушая закона? Положим, могу я выйти на улицу с коробом, как это делают другие, и начать торговать?

Громов поперхнулся.

– Упаси вас господь! Если уж вы взялись искать расположения дворянского общества, даже не думайте о том, чтобы встать за прилавок самой или торговать с лотка. Даже на благотворительной ярмарке вы можете максимум стоять рядом, присматривая за своими людьми.

– Хорошо, – кивнула я. – Допустим, я не стою за прилавком. Допустим, после ярмарки люди захотят покупать мои пряники. Как мне торговать законно?

Громов посмотрел на меня так, будто я спросила его, как дышать.

– Вы – дворянка по мужу.

– Которому я пока еще жена, да.

– Дворянка имеет право продавать продукты своего имения. Но имения у вас нет. Дом в городе – не имение.

– Значит?

– Значит, вам нужна купеческая гильдия. Без гильдейского свидетельства торговля из лавки незаконна.

– Какая гильдия? – спросила я.

– Для начала – третья. – Он помолчал. – Это капитал в пятьсот отрубов.

– У меня столько нет.

– Дом у вас на хорошей улице. Лавка при доме есть. Вы могли бы заявиться и во вторую – если принять за капитал дом с лавкой. Но гильдейские взносы считаются процентом с объявленного капитала.

Я кивнула. Чем больше доход – тем больше налоги. Это понятно.

– Третья гильдия, – повторила я. – И тогда я смогу торговать из лавки? В смысле, не я сама, приказчик от моего имени.

– Из лавки – да. Купец или купчиха третьей гильдии имеет право открыть до трех лавок. Но учтите: гильдейское свидетельство, если вам его выдадут, это не только право, но и обязанности. Подати и другие повинности. И вы окажетесь на виду у всех, включая тех, кому ваш покойный батюшка перешел дорогу.

Глава 7

7.1

– Волков бояться – в лес не ходить, – пожала плечами я. – Не батюшка – так я сама кому-нибудь непременно дорогу перейду своей торговлей и своими пряниками. Что ж теперь – сидеть в углу как мышь всю жизнь?

Конечно, Громов был прав: наверняка найдется кто-то, кто не смог и теперь уже не сможет дотянуться до Кошкина, зато захочет отыграться на его дочери. С другой стороны, я почти не лукавила. Невозможно чего-то добиться, не отсвечивая. А как только ты начинаешь выделяться хоть в чем-то – непременно обзаводишься недоброжелателями. Единственная разница: возможно, мне не дадут той форы, которая бывает на старте, пока ты маленький, незаметный и никто не воспринимает тебя всерьез.

– А вы, стало быть, не мышь. Кот? С зубами и когтями?

– Так фамилия обязывает, – хихикнула я.

– Ваша фамилия – Ветрова. – Он помолчал и сменил тему. – Может быть, тогда замахнетесь сразу на кондитерскую? Вы могли бы иметь успех даже в столице.

– Кондитерская требует вложений. Вы сами знаете: сахар нынче дорог. Так что ограничусь пряниками. Пока.

– Что ж, вам виднее. Однако, раз уж вы собрались занять в свете то место, которое подобает вам по праву замужества, должен предупредить: я не намерен уступать вам гостиную каждый раз, когда кто-то появится у вас с визитом. Как я говорил в самом начале: я хочу иметь некоторую долю приватности. И ваши гости, вторгающиеся на арендованное мною пространство, эту приватность нарушат.

– Прошу прощения? – не поняла я.

– Колесо света должно крутиться. Вчера вы были у Северских. Это значит, что теперь, рано или поздно, Северские могут приехать к вам. Если вы начнете бывать у одних, станете кланяться другим, принимать любезности третьих, то круг общения начнет расширяться сам собой. Кто-то явится с визитом из вежливости. Кто-то – из любопытства. Кто-то привезет приятельницу или племянницу – и потом вам нужно будет вернуть визит новой знакомой. Кому-то, наоборот, придется вернуть визит вам.

Он сделал короткую паузу.

– И на каждый такой шаг обычно следует ответный. Иначе возникает не просто неловкость, а почти заявление: я не желаю поддерживать знакомства. В свете это читается очень хорошо.

Я нахмурилась.

– То есть, если кто-то был у меня, я обязана ехать к нему?

– Не всегда буквально на следующий день и не всегда лично, – ответил он. – Но в целом – да, порядок именно такой. Вам сделали визит – вы его возвращаете. Вас пригласили на обед – вы либо принимаете приглашение, либо отказываетесь так, чтобы не оскорбить, и в подходящее время даете знак, что отношения сохранены. Вас начали принимать в обществе – вы должны в свою очередь показать, что умеете принимать у себя. Иначе вы окажетесь не хозяйкой дома, а просто дамой, которую из милости пустили в чужие гостиные.

– Спасибо за урок, Петр Алексеевич, – склонила голову я. – Для меня все это – темный лес. Однако, раз мне нужна гостиная, которой у меня нет, правильно ли я понимаю, что вы только что изложили мне план собственного выселения?

– Я объяснил вам, для чего нужна гостиная. Как и что делать с этим знанием – решать вам. – Он положил передо мной бумаги. – Урок окончен. К послезавтра сделайте эти прописи.

Я поднялась из-за стола.

– Еще раз спасибо.

– Не стоит. Кстати, когда отнесете все это к себе, загляните ко мне снова или пришлите кого-нибудь из ваших поденщиц за бельем для стирки.

Я мысленно охнула. Только стирки мне сейчас и не хватало для полного счастья!

– Сколько времени у меня будет на эту работу?

– Неделя, как обычно.

Уже легче.

Пока я несла к себе в комнату прописи, в голове сам собой вертелся только что произошедший разговор.

Нужен ли мне свет? Хочу ли я, как выразился Громов, «занять свое место по праву замужества»?

Я не стала спрашивать его в лоб, зачем мне это надо и надо ли вообще. Для него – судя по нашему прошлому разговору на эту тему – потрясением стала бы сама мысль о том, что кто-то по доброй воле может отказываться от дворянских привилегий и поддержки света, пусть даже они и сопровождаются некоторыми дополнительными обязанностями.

Но сама с собой я могла быть честной. Прежде всего в том, что я боялась опозориться в этом самом свете. Вон княгиню уже пить чай на кухне посадила – и хотя Северская ничем не дала мне понять, что помнит об этой моей оплошности, наверняка ведь помнила. Люди впитывают подобные правила с рождения, как с рождения впитывают, например, что нельзя ковырять в носу или есть поедом ближнего своего, как в переносном, так и в самом что ни на есть прямом смысле. Мне придется осваивать их с нуля.

Впрочем, после детдома мне пришлось осваивать с нуля, как покупать хлеб и платить за квартиру. Ничего, справилась. И здесь справлюсь – вот только понять бы, стоит ли.

После долгих размышлений я пришла к выводу – стоит.

Не ради визитов, чаепитий и прочей романтики балов. Как ни крути, многие дела решаются не за столом переговоров, а в ситуациях, которые в мое время называются неформальными. Да взять хоть ту же ярмарку, на которую у меня сейчас столько надежд. Узнала бы я о ней, если бы не оказалась в гостях у Северских и не явись к ним с визитом госпожа Пронская? Ответ очевиден. Значит, гостиные и этот вечный светский круговорот, о котором мне так подробно рассказал Громов, тоже часть дела.