Наталья Шнейдер "Хозяйка пряничной лавки – 2"

– И Парашку с собой возьми. Чтобы тебе опять на себе все не тащить.

– Да что там больно тащить, четверть-то пуда. – Она поколебалась. – Хотя я еще и к столу возьму что-нибудь. Постояльца каждый день кормить надобно. Чего купить?

Я призадумалась. Завтра тоже денек будет тот еще, поэтому снова придется планировать блюда, которые можно поставить в печь с утра, а то и с вечера, и просто доставать по необходимости. Пусть будут щи. Главное, тетку не подпускать их готовить. На второе… Каша? Этак постоялец скоро озвереет от каш. Значит, пусть будет мясо с овощами. Репой, морковью и луком, например.

На десерт я сегодня подам полено, и, поскольку приготовлено оно на деньги постояльца, поглощать десерт ему придется весь самостоятельно. Так что про сладкое по крайней мере один день можно будет не думать.

Значит, с ужином на завтра все понятно, а с утра… Каленые яйца? Как бы не закукарекал Громов. А не напечь ли мне сырников? Блюдо быстрое, особенно в печи, где горячий воздух и сверху, и снизу. Довольно простое, но вкусное. Да, так и сделаю.

Оставалось только выдать тетке устный список продуктов и деньги на покупки. Уже когда Анисья выходила из кухни, Луша взлетела ей на плечо.

– Проконтролируешь, значит? – хихикнула я.

– Пусть с нами погуляет, – смилостивилась тетка. – Вора того она давеча как ловко цапнула.

Луша горделиво распушила хвост.

Я выдала Парашке пару штопаных чулок – тоже явно старых Дашиных, пару юбок. Тетка, поглядев на это, покачала головой и извлекла откуда-то из своих бесконечных запасов еще один застиранный до войлока платок и побитую молью шерстяную юбку. В эту юбку тощую Парашку можно было завернуть дважды, но завязки на талии спасли дело.

– Тащишь в дом кого попало, расходы одни, – проворчала тетка, но когда Парашка попыталась сказать, что «она привычная», погрозила ей кулаком.

– Сказала «бери», значит бери. Доктор-то поди дороже обойдется.

Наконец они ушли, а я, забрав из комнаты исписанные листы и перья с чернильницей, поспешила на урок к постояльцу.

Громов ждал меня за столом.

– Вы можете не носить с собой письменные приборы, – сообщил он вместо приветствия.

В самом деле, перед ним на столе было все необходимое.

– Для начала я покажу вам, как правильно чинить перья.

Я вспомнила, как он на прошлом уроке обещал научить, как их затачивать, тут же подколов, что я чересчур взволнована, чтобы не порезаться в процессе. Как будто не он сам взволновал… и вовсе не в приятном смысле. Может быть, сегодня Громов, для разнообразия, не станет мотать мне нервы? Или мечтать не вредно?

На первый взгляд дело выглядело не слишком сложным. Срезать перо наискось, расщепить, подправить с боков, чтобы сходилось узко к концу – наподобие плавной дуги на современных металлических перьях. Если нужно, еще раз подправить кончик.

Но едва я попробовала повторить, сразу поняла, почему в прошлый раз Громов не стал мне показывать. Да я даже относительно спокойная едва палец себе не оттяпала! То ли руки у меня здесь кривые, то ли нож у Громова чересчур острый.

Со второй попытки у меня получилось почти правильно.

– Вы быстро учитесь, – констатировал Громов. – На будущее обзаведитесь собственным перочинным ножом.

Я кивнула.

Громов притянул к себе листы с моей домашкой, разложил их перед собой. Я впервые увидела дело рук своих при дневном свете. Захотелось провалиться сквозь землю – кажется, даже в первом классе я писала ровнее. Кляксы уж точно не ставила. И чем дальше, тем хуже. К последним листам перо затупилось, и буквы – точнее, то, что должно было быть буквами, – стали совершенно нечитаемыми.

– Я вижу, что вы не особо старались, выполняя задание, – заметил Громов. – Вам было неинтересно?

Мне было некогда. Я торопилась. Жутко устала. Но это не оправдание: берешься делать – делай хорошо. Поэтому я и не стала оправдываться.

– Молчание – знак согласия? Ненадолго же хватило вашей жажды знаний.

– Она никуда не делась. Однако необходимые дела не обязаны быть интересными.

Он помедлил. Будто ждал, что я скажу еще что-то. Не дождался.

– Хорошо. Значит, перейдем к необходимому.

Он вынул из ящика стола стопку листов, исписанных так же, как те, что он дал мне в прошлый раз. Узкий столбик вдоль левого края и свободное пространство. Следом на стол легла довольно толстая книга в картонном переплете.

Надеюсь, он не намерен с места в карьер заставлять меня читать этакий талмуд.

Громов молча придвинул ко мне листы. Я потянулась за пером, но он накрыл его рукой прежде, чем я успела взять.

– Сегодня мы не будем писать. Читайте.

Я склонилась над листом.

– Ба, ва, га, да… – Абракадабра какая-то. – Это прописи?

– Да, я подготовил для вас прописи. Хотел бы я знать, откуда вам известно что это такое.

Тьфу ты, опять прокололась! И он хорош, на любой мелочи готов поймать. Одно слово – ревизор!

– От братьев, – нашлась я. – Их-то грамоте учили. Само собой, задавали прописи.

– И братья вам жаловались на то, что необходимые дела далеко не всегда увлекательны? – усмехнулся он.

– Именно так, – кивнула я.

– Признавайтесь, вы радовались, что вас не учат грамоте?

Интересно, а прежняя Даша действительно этому радовалась? Или ей было все равно? Я решила не врать.

– Девочек учат другим необходимым и скучным делам. Например, прясть. Или шить.

– Вы говорили, что вам нравится рукоделие, а теперь называете его скучным?

Разве такое было? Я покопалась в памяти.

– Я говорила, что научилась клермонтскому вязанию, глядя на иллюстрации в журналах. Я не говорила, что мне нравится любое рукоделие. Подрубать полотенца куда скучнее, чем выводить прописи.

– Хорошо, продолжайте читать.

Пришлось бекать и мекать дальше. Наконец я одолела последний лист. Громов кивнул, будто говоря: «С этим закончили».

– Хорошо. Теперь займемся вот этим. – Он пододвинул ко мне талмуд. – Если вы можете складывать слоги, попробуйте прочесть названия.

Странно, но печатные буквы почти не отличались от письменных. С другой стороны – мне забот меньше, и так мозги кипят.

– Но-вей-ша-я… – начала я.

Какая же гадость этот местный алфавит! Слова знакомые, язык знакомый, даже названия букв худо-бедно знакомы почти все. Но я ощущала себя так, будто меня заставили читать на арабском. Или армянском.

В конце концов буквы все же собрались в слова.

– Новейшая рутенская азбука для обучения детей.

Что ж они напихали в эту азбуку, что она такая толстенная? Алфавит-то не сильно больше привычного мне – всего сорок одна буква. Не японские иероглифы.

Хотя, наверное, с иероглифами было бы легче.

6.2

Громов раскрыл азбуку где-то на середине.

– Здесь – примеры для чтения, короткие фразы. Попробуйте.

Я уставилась на страницу как баран на новые ворота. То ли в детстве все казалось куда проще, то ли память милосердно стерла мои первые потуги при обучении чтению. Но сейчас эти дурацкие завитушки напоминали мне узор на допотопном ковре, а не нормальный текст.

Хоть крупные, и на том спасибо. Я вдохнула поглубже.

– «Те… ло… жи… ре… ет… от мно… га… го спа… нья…» – Каждый слог приходилось выковыривать из завитков, будто улитку из раковины. – «…Но ра… зум при… бав… ля… ет… ся от мно… га… го тру… да».

Тело жиреет от многого спанья, но разум прибавляется от многого труда. Спасибо, очень своевременно. Вот закончится ярмарка, плюну на все дела и просто завалюсь спать. Как медведь, до самой весны.

– Вы поняли, что прочитали?

– Что от работы кони дохнут, – не удержалась я. Вздохнула, глядя на его каменную морду. – Простите. Что избыток сна портит фигуру, а труд обостряет разум.

– Дальше.

Я перевела взгляд на следующую фразу. Эта оказалась длиннее, и намного.

– «Ест… ли твое серд… це над… ме… шь… ся и гла… за твои воз… гор… дят… ся…» – Я споткнулась, вернулась на строчку назад, начала заново. – «…то взгля… ни на свои ру… ки, ко… то… рыя зг… ни… ютъ». Жизнерадостно, ничего не скажешь, – фыркнула я, потирая виски. Еще не хватало, чтобы голова разболелась!

Громов озадаченно посмотрел на меня.

– Вас это не пугает?

– Я еще не дочитала до конца. – Я выискала среди строчек нужную. Продравшись до конца нравоучительной тирады, подняла голову. – Нет, не пугает. Да, мы все умрем. Полагаю, гниющий труп – зрелище действительно отвратительное. Но как это должно помешать мне при жизни гордиться своими победами?

– А вам есть чем гордиться? – приподнял бровь Громов.

– Как и почти каждому человеку.

– Девицы и дамы вашего возраста обычно гордятся своей красотой. – Его взгляд задержался на моем лице чуть дольше, чем следовало. – Однако ваша красота – заслуга ваших родителей и господа бога.

Он отвел глаза и зачем-то разровнял стопку бумаги, приготовленной для письма.

Я моргнула. Померещилось или эта каменюка только что тоном, которым можно высушить мировой океан, сообщил мне, что я – красивая, и сам этому смутился? Комплименты мне были не в новинку, да и зеркало подсказывало, что я – новая я – действительно хороша собой. Но услышать это от Громова…

Не льсти себе, Даша. Он явно что-то другое имел в виду.

– Совершенно с вами согласна, моя внешность – целиком заслуга моих родителей и господа бога, – пожала плечами я. По крайней мере сейчас. Лет через двадцать – посмотрим, но вслух говорить об этом явно не стоит. – Но я и не о ней. Я имею право гордиться хотя бы тем, что, оказавшись… в тех обстоятельствах, в которых оказалась, я не сошла с ума, не сложила руки и не сдохла.

– У вас еще все впереди.

Вот теперь можно не сомневаться – он сказал ровно то, что хотел сказать. Не говори гоп, пока не перепрыгнешь, и так далее.

– И не сдохну, – чуть резче, чем надо бы, ответила я. – Хотя бы назло господину Ветрову.

Громов откинулся на спинку стула. Посмотрел на меня – долгим, оценивающим взглядом. Как будто я наконец выдала то, чего он ждал. Что-то понятное.

– Вот это уже похоже на правду. – Он хмыкнул. – «Назло». Значит, ежели бы помянутый господин искренне и от всей души желал вам счастья, вы бы немедленно отправились в ближайший монастырь ему назло?

Я фыркнула.

– Не передергивайте. Если бы помянутый господин искренне и от всей души желал бы мне счастья, у меня не было бы причин делать ему назло что бы то ни было.

Я демонстративно перелистнула страницу азбуки.

– Продолжим.

– Читайте, – кивнул он.

Следующая фраза далась легче. То ли буквы начали складываться привычнее, то ли злость помогла сосредоточиться.

– «Злой нравъ есть бед… ное сос… то… яние. Онъ въ не… щас… тие при… во… дитъ то… го, кемъ онъ вла… де… етъ».

– Вот! – Я подняла голову. – Именно в этом и дело. Злой нрав приводит в несчастие того, кем он владеет. Так что господин Ветров сам виноват.

– В чем? – заинтересовался Громов. – Что с ним случится?

– Понятия не имею, – пожала плечами я. – Но, если человек привык жить по принципу «на тело, движущееся в пространстве с достаточной дерзостью, законы физики не распространяются», рано или поздно он влетит лбом с размаху в эти самые законы физики. Так что искры посыпятся.

– Как-как вы сказали?

Вот воистину, слово не воробей. И что ему теперь ответить? На братьев не сошлешься, и на лангедойльского повара – тоже.

– Отец где-то услышал эту фразу, и она его очень позабавила. Вот я и запомнила.

– Вы говорили…

– Что после проруби я ничего не помню. И я по-прежнему это утверждаю. Однако, согласитесь, раз я не превратилась в младенца, значит, как минимум помню, как ходить, говорить и прочая, и прочая. Так почему вы удивляетесь, что я вспоминаю нечто, но не помню, откуда я это помню?

Он испытующе посмотрел на меня. Кивнул.