Наталья Шнейдер "Хозяйка пряничной лавки – 2"

– Прок в том, что если наши пряники распробуют, то и покупать потом будут. А если никто не увидит нас в углу, то и не узнают.

Она с сомнением покачала головой, но спорить не стала.

– А если ехать смотреть, что за место нам выделили, надо сперва к Марье Алексеевне с визитом заглянуть.

– С визитом, – передразнила тетка. – Экая ты важная стала. Погоди, а что за Марья Алексеевна? Генеральша?

– Пронская. Ты ее знаешь?

– Куда нам до нее-то! Однако генеральшу весь город знает. Ты, Дашка, держись ее. Говорят, если она кого полюбит, так тому человеку сам черт не страшен.

Ответить я не успела. Наверху зазвенел колокольчик – требовательно и раздраженно.

Постоялец!

Ужин!

Я длинно и витиевато выругалась про себя. Но договор есть договор.

– Девочки, помогайте.

Взобраться по лестнице оказалось той еще задачкой. Ноги отказывались подниматься, а спина – разгибаться. Все, чего мне сейчас хотелось, – рухнуть в кровать и проспать, как медведь, до весны.

Наскоро составив будущий ужин постояльца на поднос, мы двинулись к дверям столовой.

Громов стоял у окна, заложив руки за спину.

– Вы задерживаетесь, Дарья Захаровна. – Он даже обернуться не соизволил. – На четверть часа.

– Прошу прощения, Петр Алексеевич. – Виновата – значит виновата. Постояльцу нужен ужин, а не мои оправдания. – Сейчас подам.

– Я не голоден, – отчеканил он.

А чего тогда звонил?

– Как вам будет угодно, – ровным тоном произнесла я, подавляя желание надеть супницу со щами на голову постояльцу. Мы молча вернулись на кухню.

– Нам больше останется, – криво усмехнулась я. – Парашка, сбегай за теткой, попроси ее нам суп разлить.

– Я мигом, барыня, – подхватилась она.

Я наклонилась к холодильнику под окном, вытащила оттуда полено. Огреть бы постояльца… березовым.

– Барыня, да вы сядьте, покушайте, – заволновалась Нюрка. – Правду говорите, нам больше достанется! Щи-то наваристые, барские.

– Передайте тетушке, что я велела вам налить досыта. А я сейчас, – сказала я, выходя в коридор.

Я сознавала, что веду себя как обиженная девчонка, а не как взрослый разумный человек. Что мне нельзя ссориться с постояльцем: пойдут у меня пряники или нет, еще неизвестно, а он платит сейчас, и платит хорошо. Но все эти, без сомнения, здравые и разумные мысли смел поток злости.

Я потратила силы. Время. Деньги, наконец, чтобы подать ему ужин… который на самом деле был совершенно ни к чему. Мало того, меня ткнули носом, будто нашкодившего щенка в лужу, за опоздание, опять же не имевшее никакого значения, потому что есть он и не собирался.

Я распахнула дверь. Столовая уже опустела. Постучала в гостиную.

– Я сказал, что не голоден, – донеслось из-за двери.

– Я принесла десерт, – сообщила я.

И он его сожрет, даже если мне придется утрамбовывать это полено ногой.

Громов открыл дверь. Смерил меня ледяным взглядом. Интересно, как он будет выглядеть с кремом на лице? Впрочем, я никогда не понимала таких, с позволения сказать, шуточек.

Постоялец набрал в грудь воздуха, явно собираясь осчастливить меня очередной нотацией, – и замер. Кажется, даже на полувдохе. Взгляд, до сих пор устремленный поверх моей головы, опустился к блюду, которое я держала в руках.

На фарфоровом блюде лежало полено. С грубой неровной корой из белкового крема. С черными поперечными черточками мака. С неровным спилом на торцах, где проглядывали концентрические круги из румяной бисквитной корочки. Крем уже впитался, и его не было видно.

И все это издавало тонкий благородный аромат свежего бисквита, ванили и хорошего коньяка.

У Громова дернулся кадык.

– Что это? – спросил он, глядя на полено так, будто оно сейчас исчезнет и на его месте появится настоящее. Березовое.

– Полено, Петр Алексеевич. Вы сказали «по моему вкусу», а я обещала подать вам полено. Вот оно. И все оно – только для вас.

Я протянула ему блюдо. Громов посмотрел на него. Перевел взгляд на мое лицо. Стер большим пальцем муку с моего лба.

Я вспыхнула, отступив на шаг. Громов моргнул, будто приходя в себя. Взял блюдо – руки на миг качнулись вниз, как будто блюдо оказалось тяжелее, чем он ожидал.

Я коротко поклонилась и двинулась к выходу из столовой.

– Стойте, – окликнул меня постоялец.

Я развернулась в дверях.

Он поставил блюдо на стол. Вынул из комода десертную вилочку.

Я скрестила руки на груди, наблюдая.

Громов отделил кусочек, положил в рот. Замер. Даже глаза закрыл.

А я пожалела, что у меня нет камеры, чтобы запечатлеть эту смену эмоций – от подозрения до капитуляции. Полено победило полно и безоговорочно.

– У вас очень дорогие вкусы, – сказал Громов. – Шартанский коньяк. Ваниль. Десерт, достойный лучших лангедойльских поваров.

– Рада, что угодила вам, Петр Алексеевич, – склонила я голову. – Все это – ваше. В следующий раз, когда решите отказаться от ужина, будьте любезны предупреждать заранее. Продукты, даже купленные на ваши деньги, переводить грешно. А время и вовсе не купишь ни за какие деньги.

Я вышла, аккуратно, без стука притворив за собой дверь.

Ешьте свое полено, господин ревизор, и подавитесь своим снобизмом.

9.3

Вкуса щей я почти не почувствовала из-за усталости, но когда дело дошло до чая и пряников, тело, кажется, начало оживать. Так что пряники я съела с удовольствием: и обычные удались, и мятные. Миска, которую мы принесли к столу опустела мгновенно, и я как раз размышляла, отправить ли кого-нибудь из девчонок вниз за еще одной порцией или без нее стройнее буду, когда дверь распахнулась.

На пороге кухни стоял Громов. В тяжелой бобровой шубе, в меховой шапке, в одной руке – кожаные перчатки, на ладони второй – блюдо, на котором лежала ровно половина моего бисквитного шедевра.

Девчонки и тетка вскочили, как полагается при дворянине, я осталась сидеть.

– Вынужден признать, Дарья Захаровна, – произнес Громов с той непередаваемой интонацией, за которую мне каждый раз хотелось приложить его ухватом, – ваше полено оказалось весьма коварным. Я едва удержался, чтобы не уничтожить его целиком. Однако боюсь, в этом случае государство лишится своего верного служащего, павшего жертвой банального чревоугодия.

Он прошел к столу и аккуратно поставил блюдо передо мной.

– Доешьте остаток за мое здоровье. И не беспокойтесь: пересчитывать смету и требовать компенсации за недоеденное я не намерен.

Не дожидаясь моего ответа – или, скорее, не давая мне возможности выдать какую-нибудь ответную любезность, – он круто развернулся и вышел.

– Чего это он такое сказал? – прошептала Парашка, глядя на закрывшуюся дверь.

– Что съел бы все сам, но боится умереть от обжорства, – перевела я. – Поэтому посылает нам с барского стола.

– Чудной какой, – фыркнула девчонка. – Разве от обжорства умирают? Это только с голодухи мрут.

– Еще как умирают, – веско заметила тетка. – Дашиного батюшки приятель как-то на спор блинов с икрой объелся и в ту же ночь на тот свет отправился.

Парашка недоверчиво покачала головой. Я не стала продолжать дискуссию – достала чистых блюдец, отрезала всем по тонкому ломтю, ровно чтобы дополнить ужин, но не переесть.

– Остальное завтра, утром, с чаем, – сказала я, убирая десерт в холодильник под окном.

Завтра энергия понадобится всем, и мне – в первую очередь.

Внизу стукнула дверь, скрипнули ворота.

– Куда наш постоялец поехал на ночь глядя? – тетка прилипла носом к окну, даром что никак не смогла бы разглядеть дверь, которой пользовался постоялец. Из окна кухни было видно только двор с хозяйственными постройками, а дверь оставалась на торце дома.

Я пожала плечами. Какая разница, куда он поехал. Разве что стало понятно, почему не стал ужинать. Собирался куда-то, куда не стоит являться на полный желудок.

И все-таки от полена не отказался.

Я хмыкнула, велела девчонкам вымыть посуду и отправляться спать. Утро вечера мудренее.

Сама я едва сумела дотащиться до спальни, умывалась уже засыпая, а как рухнула в постель и вовсе не запомнила.

Снился мне лес и Громов, рубивший елку. Бах! Бах! Бах! – стучал топор. Елка с хрустом рухнула, Громов повернулся ко мне и крикнул голосом Ветрова.

– Эй, открывай!

Бах!

– Жена! Открывай, говорю!

Кажется, это не сон.

Я кое-как разлепила веки.

– Муж приехал супружеского долга требовать!

– Кочергу тебе в задницу, а не супружеский долг, – буркнула я. Перевернулась на спину, застонав от боли в перетруженных мышцах.

Не было сил ни злиться, ни бояться – слишком устала и не успела отдохнуть. Охота глотку драть – пусть дерет пока не осипнет. Или пока кто-то из соседей не пошлет дворника за квартальным. Мне плевать, я и под его вопли усну.

Я потянула одеяло чтобы накрыть себе голову и услышала другой голос. С теми же тягучими пьяными интонациями. Громов. Столкнулся с моим муженьком у крыльца? Или вместе из гостей приперлись? Не хватало еще, чтобы они спелись – но и эта мысль, которая по-хорошему должна была меня испугать скользнула по краю сознания и растворилась в усталости.

Слов разобрать не удавалось. Пьяно тянул гласные Ветров, что-то бубнил под нос Громов. Отличная кампания: лощеный франтик муж и напыщенный столичный сноб. Вот пусть они друг друга там, на крылечке и развлекают, а я посплю пока.

– … себе, что ли, приглядел? – отчетливо произнес Ветров.

– Иди, проспись! – не открывая глаз рявкнула я. Впрочем, они меня все равно не услышат.

Снова неразборчивое, что, похоже, разозлило муженька.

– Я поехал отсюда! – взвизгнул он.

– Вот и катись. – я все же натянула одеяло на голову и провалилась в сон.

Чтобы утром в полной мере ощутить себя заржавевшим Железным дровосеком. Болели даже мышцы, о существовании которых я у себя раньше не подозревала.

Кряхтя как старая бабка, я села на кровати. Ничего не поделаешь, придется расплачиваться за вчерашние трудовые подвиги.

С кухни уже доносились голоса.

– Доброе утро, барыня! – встретила меня Нюрка, Парашка молча поклонилась. – Самовар мы постояльцу только что унесли, от завтрака он изволил отказаться.

– Молодцы, спасибо. – кивнула я.

– Капустки бы ему с рассолом, – жалостливо протянула Парашка.

Я хмыкнула про себя. Вслух спросила.

– Организуешь?

Девчонка озадаченно моргнула, и я пояснила:

– В миску – капусту с клюквой, маслом полей. Хлеба нарежь. Еще моченых яблок сложи, и отнеси ему в столовую. Прикрой салфеткой, захочет – съест.

А хаш надо было с вечера заказывать, сейчас бы как раз дошел. Впрочем, щи – жирные, наваристые, от похмелья тоже хороши, но отказался от завтрака – значит, отказался.

Девчонки засуетились и я невольно им позавидовала – двигались они как обычно, словно вчера не вымешивали и не раскатывали почти двадцать кило сырого теста. Не то, что я. Кряхтя и матерясь про себя на тему «заставь дурака богу молиться» я залила чайник кипятком из котла и стала ждать, когда заварится чай.