Наталья Шнейдер "Хозяйка пряничной лавки – 2"

Рисовать я умею постольку-поскольку – спасибо курсу «основы рисования и лепки» в колледже. Но мне сейчас и не нужен был шедевр. Нужен был силуэт белки с ромбом-пряником в лапах. И на это моих художественных способностей хватит.

Луша застрекотала и вскочила на стол. Повернулась ко мне профилем, подняла хвост трубой и сложила лапки перед собой.

– Умница ты моя! – умилилась я, забирая у вернувшейся девушки ножик.

Буду рисовать, то есть резать, с натуры. Сначала наметить контур – аккуратно. Картофелина, конечно, не последняя, но незачем зря продукт переводить. Потом, миллиметр за миллиметром, снимать фон. Вот проявилась круглая спинка. Хвост дугой. Остренькие ушки и лапки.

Луша не шевелилась, будто статуя.

Я стряхнула картофельную стружку и критически оглядела свое творение.

– Заяц-мутант с отросшим хвостом, – сказала я вслух.

Луша прыгнула мне на плечо и громко застрекотала.

– Да что вы такое говорите, барыня! – возмутилась Парашка. – Какой такой мутат! Вылитая Луша!

Я смазала печать смальцем. Отщипнула от теста кусок, расплющила ладонью и припечатала половинкой картофелины. Сойдет. После выпечки немного расплывется, окончательно утратив и без того невеликую зоологическую точность. Но пушистый хвост и спинка дугой останутся.

И будет у моих пряников свой логотип.

8.3

Я поставила в печь ужин для постояльца. Замесила новую партию заварки для пряников и успела ее остудить – а тетки с Нюркой все еще не было. Наверное, начну вымешивать тесто сама. Руки, правда, уже недвусмысленно намекали, что к такой нагрузке тело купеческой дочки не привыкло, однако что делать, если я сама неправильно распределила трудовые ресурсы? Но когда я собрала все ингредиенты для новой порции теста – в этот раз сделаю мятные, для разнообразия – хлопнула дверь в черных сенях. Вернулись.

Нюрка влетела на кухню раскрасневшаяся, с сияющими глазами. Тетка Анисья вплыла следом. Вид у нее был такой, будто она только что лично выиграла Полтавскую битву.

– Ох, барыня, вы бы видели! – затараторила Нюрка. – Барыня Анисья Ильинична там, в управе, как орлица была! Мы заходим, а там эти… подьячие сидят, перьями скрипят, носы воротят. Один, плюгавенький такой, чернильная душа, глазенками зырк-зырк: чего, мол, приперлись, бабы? А барыня Анисья Ильинична ему этак чинно, с поклоном: «Здравствуйте, господин хороший. Не обессудьте, что от забот отрываем, мы от дворянки Ветровой, по делу к уполномоченному по делам лесных угодий!» – Она даже руками всплеснула. – Экое звание, я о таком и не слыхивала никогда! А барыня Анисья Ильинична ни разочка не запнулась, выговорила как по писаному.

Тетка кивнула, принимая похвалу. Но, как ни хотелось ей выглядеть степенной и невозмутимой, довольная улыбка все же растянула губы. Нюрка продолжала тараторить:

– Тот сразу, как услышал про дворянку, вроде как дремать перестал, но все равно свысока смотрит. Бумажку какую-то на столе пером исчиркал и сует, и сует. – Она вздернула нос и надула щеки, изображая важного чиновника. – Дескать, платите полтину сбора да идите с богом рубить. – Она не удержалась, прыснула, но тут же изобразила серьезную физиономию. – А барыня Анисья Ильинична бумажку-то взяла, посмотрела ласково так и говорит: «Спаси бог за труды, ваше благородие. Только что ж вы нам, женщинам неразумным, слепую грамоту даете? Тут же ни печати казенной, ни подписи надзирателя». – Глаза девчонки округлились от восторга. – Как это у нее так вышло, голос-то медовый, а слова – прям-таки бритва! – Она понизила голос, явно подражая тетке: – «Это ж филькина грамота, с ней нас первый же лесничий оштрафует, да еще и вас помянет недобрым словом. Вы уж потрудитесь, сделайте по всей форме, как закон велит. А мы постоим, подождем. Не к спеху нам никуда».

Я не удержалась от улыбки. Тетка в своей стихии – страшная сила.

– А дальше что было? – спросила я.

– Тот подьячий губы поджал, бормочет что-то про занятость и что печать у начальника заперта. А барыня Анисья Ильинична этак вздыхает горестно и выдает: «Ах, как неловко выйдет. Племянница-то моя, дворянка Ветрова, ведь графине Глафире Андреевне Стрельцовой давеча, как она у нас чаи распивала, обещала: непременно, ваше сиятельство, елку поставим, как в княжеском доме. За разрешением, говорит, в управу схожу, там люди сидят честные да всегда помочь готовые. А теперь что ж, придется Глафире Андреевне жаловаться, что казенные печати нынче под замком прячут, а за бумажки без подписи по полтине дерут?»

Надеюсь, Глафире Андреевне сегодня не икается. Непременно заеду к ней с визитом в ближайшие же дни. Пряники прихвачу, само собой.

– Он аж краской пошел! – Нюрка захлебывалась от восхищения. – Сразу засуетился, извиняться начал, мол, запамятовал совсем, что начальство-то на месте. Журнал достал, все чин чином выписал, сбегал куда-то, вернулся – печать шлепнул. И не полтину взял, а всего двугривенный!

– Я ему еще пятак сверху дала, – призналась Анисья. – Так уж заведено от века, сверху добавить, чтобы чиновник не в обиде остался. Покажь бумагу, Нюрка.

Девчонка повозилась за пазухой сарафана, извлекла оттуда длинный тряпичный сверток. Развернула чистую ткань – внутри оказался скрученный свитком лист бумаги. Нюрка расправила его и торжественно, двумя руками, протянула мне.

Я вгляделась в буквы. «Дано сие дозволение…» – разобрала я. Нет, такими темпами я это разрешение до завтра читать буду.

Значит, завтра и прочитаю.

– Спасибо, тетушка. – Я склонила голову, благодаря. – Выучила ты крючкотворов. А меня выручила.

– А то! С ними только так и надо, – важно изрекла тетка. – Начнешь кричать – они тебя с крыльца спустят за нарушение тишины в присутственном месте. А вежливостью, да поклоном, да нужным именем их к стенке припрешь – никуда не денутся. Графиня, чай, не обеднеет оттого, что я ее для острастки помянула, а нам двугривенный да еще пятак в хозяйстве не лишние.

Она подошла к столу, оглядела мой недорезанный картофельный штамп, миску со смальцем, заглянула под полотенце, где отдыхало тесто.

– Только вот в толк не возьму, Дашка. – Тетка нахмурилась, возвращаясь к своему привычному ворчливому тону. – На кой ляд тебе эта елка сдалась? Деньги мы, почитай, на ветер выкинули. Ветки к солнцевороту поставить – дело святое, но целую елку-то нам куда? Иголки потом по всему дому выметать.

– А я ее не в доме поставлю, тетушка, – ответила я. – Я ее в лавке поставлю. Прямо у окна, что на улицу смотрит.

Была у меня еще одна идея, но о ней говорить не стоит, пока я не разберусь, законна ли она.

– В лавке? Да на что она там? Лавка-то закрыта! – возмутилась тетка.

– Пока закрыта, – поправила я. – Солнцеворот на носу. Праздник. Я елку у окна поставлю, украшу лентами да пряниками нашими печатными. А вечером буду за ней лучину зажигать. Или свечу, если разбогатею. Чтобы она в темноте светилась.

Тетка озадаченно уставилась на меня. Парашка и Нюрка замерли, прислушиваясь.

– Понимаешь, тетушка. – Я посмотрела ей в глаза. – Люди мимо идти будут. Увидят: в темном окне закрытой лавки свет горит, елка нарядная стоит, праздником пахнет. Одному напомнит, что Солнцеворот близко. Другому – что в лавке Кошкина, которая год с лишним мертвой была, снова жизнь затеплилась. Заинтересуются. А там, глядишь, мы и двери откроем.

Тетка помолчала. Пожевала губами.

– Чудно ты мыслить стала, Дашка, – проговорила она наконец, качая головой. В ее голосе не было обычной ехидцы. Скорее – задумчивость. – Ох и чудно. И елка эта, и пряники твои из патоки… Не по-нашенски, не по-купечески.

Она тяжело вздохнула и провела рукой по чисто выскобленному столу.

– Батюшка твой по-другому торговал. Но… – она подняла на меня глаза, – времена нынче другие. И ты другая стала. Может, и правда знаешь, что делаешь.

– Знаю, тетушка, – сказала я. – А теперь, если хочешь еще помочь, иди мой руки. Сейчас бумагу отнесу и будем снова тесто месить. А потом пряники раскатывать.

Глава 9

9.1

Когда мы закончили вымешивать вторую партию, руки гудели, но работы еще оставалось немерено. Я отставила доходить пахнущее мятой тесто и достала из-под полотенца первую партию. Тесто выстоялось, разгладилось и стало пластичным. Я отхватила приличный кусок, присыпала стол мукой и заработала скалкой.

– Пласт должен быть чуть тоньше пальца, – пояснила я. – Толще не пропечется. Тоньше – сгорит. Всем понятно?

– Понятно, – вразнобой ответили тетка с Нюркой, разбирая скалки.

Работа закипела. Мы втроем раскатывали листы, потом я резала тесто. Парашка, ухватив лопатку двумя руками, перекладывала тестяные ромбы на противень.

– А почему сразу на железном листе не порезать, чем по одному пряничку перекладывать? – полюбопытствовала Нюрка. – Чтобы лист не поцарапать?

– Чтобы нож не затупить, – проворчала тетка. – Ишь чего удумала, на железке резать. Плати потом точильщику-то.

– И это тоже, тетушка, – согласилась я. – Но главное, любому тесту место нужно, чтобы поднялось и расправилось.

Я вооружилась своей картофельной печатью и подошла к первому заполненному листу. В центре ромба отпечатался силуэт белки.

– Барыня, а можно мне? – робко попросила Парашка.

– Держи. – Я передала ей картофелину и вернулась к скалке.

Девчонка примерилась так тщательно, будто оттого, насколько ровным получится рисунок, зависело, не вышвырнут ли ее на улицу. Впрочем, вскоре она перестала так осторожничать. Оттиски получались четкие: белку будет видно и после того, как тесто поднимется.

Я взялась за первый лист. В груди неприятно свербело.

Новое оборудование – всегда лотерея. Даже если у тебя дорогущие конвекционные печи с электронным управлением, первая партия обязательно «пристрелочная». А тут – русская печь. Вместо термометра – цвет углей, которые я отгребла подальше, к задней стенке, вместо термостата – расположение противней, поближе или подальше к жару. Вместо таймера – то, что в народе грубо, но верно называют жопной чуйкой.

Когда я пристроила первый лист на под, руки так и чесались перекрестить его, но я сдержалась. Девочки и тетка и без того смотрели на меня не то как на чудотворицу, не то как на ведьму. Пугать их незнакомыми жестами не стоило.

– Работаем дальше, – скомандовала я, возвращаясь к скалке.

Впрочем, довольно скоро пришлось сделать перерыв: весь стол заполнили ровные пряники. Оно и к лучшему. Ладони ныли, а плечи вовсе отваливались. Тетка, кряхтя, опустилась на лавку. Девчонки плюхнулись рядом.

– Пахнет-то как чудно. – Тетка втянула носом воздух.

Пахло и правда дивно. Выпечкой, карамелью, с тонкой примесью корицы и имбиря. Скоро можно будет доставать. Аромат становился все гуще, все плотнее. Наконец в нем появилась едва уловимая нотка жареной муки.

Для внимательного человека собственный нос лучше всяких таймеров.

Из-за открытой заслонки в лицо дохнуло ровным жаром. Я подцепила лист хлебной лопатой и вытянула на шесток, мысленно готовясь к подгоревшим краям, к сырым, непропеченным серединам, а то и всему этому вместе из-за неравномерного жара.

Но на листе лежали идеальные пряники. Благородного цвета темного ореха, с ровными краями. А по центру каждого пряника гордо красовалась белка с ромбом в лапах.

– Красота-то какая… – выдохнула за спиной Нюрка.

– Ровненькие, как на подбор, – согласилась Парашка. – Такие пряники и самой императрице не стыдно, поди, подарить.

– Ишь, выдумали, сдались императрице ваши пряники, – фыркнула тетка.

– А правда, что она только с золота ест и только яства заморские? – полюбопытствовала Парашка.

Я пожала плечами. Никогда не была знакома с императрицами. И сейчас мне было не до того. Хотелось прыгать и хлопать в ладоши: печь не подвела.

«Повезло», – осадила я себя. Раз в год и палка стреляет. Посмотрим, как пойдет вся партия.

Один за другим я поставила листы с пряниками в печь.

Нюрка с тяжелым вздохом поднялась и взялась за скалку.

– Отдохни, – посоветовала я. – Теста у нас еще много, а листов больше нет. Самое время в себя прийти.

Следующие пряники тоже оказались идеальны. Ни одного горелого края, ни одной непропеченной серединки. Будто автоматика делала.

Так не бывает. Кустарное производство на дровах просто обязано давать брак. Замешивая тесто я рассчитывала, что какая-то часть не пойдет на продажу именно из-за брака, но его не было. Мистика какая-то, честное слово. В копилку странностей к самопочинившейся и самопомывшейся лавке. Может, мне в храм сходить, с батюшкой посоветоваться? Или как раз туда лучше не соваться от греха подальше – чего доброго, объявят ведьмой.

Я прогнала эти мысли. О мистике буду думать потом. Сейчас – пряники.

Раскатать, нарезать, отштамповать, в печь. Достать, разложить на решето. Подождать, пока пряники чуть остынут и перестанут отдавать пар, и переложить в плетеную корзину, выстеленную холстом. Разложить, отштамповать, в печь…

Спину ломило. Руки, покрытые мукой до локтей, казались свинцовыми. Лицо горело от печного жара, пот норовил затечь в глаза, несмотря на косынку на голове, и я то и дело вытирала его плечом, чтобы не пачкать лоб тестом.

– Иди отдохни, тетушка, – сказала я, когда рука Анисьи соскользнула со скалки. – Хватит тебе работать, чай, не девочка уже.

– А и не девочка, а вам, молодым, еще пример дам, – пропыхтела она.

Кое-как я заставила ее бросить скалку и заняться перекладыванием готовых пряников.

К вечеру на лавке выстроились четыре здоровенных корзины, накрытых тканью. Пуд с небольшим пряников. Мы справились.

9.2

Вот только ноги не держали. Я тяжело рухнула на лавку, тетка плюхнулась рядом, девчонки по обе стороны от нас.

– Барыня, это мы напекли? – выдохнула Парашка, глядя на корзины с благоговейным ужасом.

– Мы, – улыбнулась я. – Своими ручками.

Парашка глянула на свои перебинтованные руки и тихонько вздохнула.

– И куда было коней гнать? – проворчала тетка. – Могли бы и завтра половину доделать. Не умотались бы как савраски.

Может, и могли бы. А может, завтра все пошло бы наперекосяк, и мой опыт подсказывал, что, скорее всего, так и получилось бы. Закон подлости: если что-то может пойти не так, оно непременно пойдет не так. Но если я скажу об этом тетке, я обязательно услышу: «Если бы да кабы». Случится или нет – еще вилами на воде писано, а еле дышат все уже сегодня, и завтра будет только хуже.

Девочки, привычные к тяжелой работе, возможно полегче перенесли сегодняшний аврал, а мне завтра точно быть заржавевшим железным дровосеком. Тетке же я заранее сочувствовала.

– Завтра у меня много другой работы будет, тетушка, – сказала я.

– Это какой? – прищурилась она.

– Нужно будет съездить посмотреть, где нам место выделили, хорошее ли, проходное.

– Это святое дело, – важно кивнула тетка. – Ежели мимо лавки народ не ходит, то он и в лавку не зайдет.

Она тут же спохватилась.

– А что проку, если ты все, что выручишь, тут же на богоугодные дела отдашь?