Алексей Корнелюк "До того как меня не станет. История человека на грани"

Рассчитался. За столом именинника уже катавасия началась. Спор за политику зашёл. Я вышел. Вытер жирные губы. Вернулся на Байкальскую улицу. Бреду, потупившись. Камешек пинаю.

Может, я не там ищу? Или просто не у тех людей спрашиваю? Если Жека сказал, что он здесь — значит, здесь.

Камешек пинаю. Думаю. Мыском кроссовка пинанул, не рассчитав. Камень в металлическую оградку влетел. Глаза поднял — «Хужирская сельская библиотека».

Точно. Вот где не будут спрашивать, «а что, писатель книжки пишет?»

Ладошки потёр… вот оно. Я у цели.

Глава 13

Дверную ручку дёрнул. Не поддалась. Намертво сидит.

Постучался. Огляделся… проехал «уазик» с местными, облако пыли поднял.

Стучу ещё раз, на этот раз погромче.

Заношу кулак, дверь резко открывается.

— НУ? — седой дед уставился на меня.

— Библиотека?

— НУ!

Я вам скажу: «ну» вопросительное и «ну» восклицательное через усатый рот по-разному звучат…

— Можно?

— ОБЕД! НЕ ПО ГЛАЗАМ?! — дедок в камуфляже вышел на крыльцо, блеснув одним торчащим пальцем из порванного носка, и указал на табличку, где значился обед с 13 до 14.

— Володька, не зверюкай! — за дверью послышался шорох. Прошмыгнув под боком дедка, выглянула миловидная бурятка.

— Обед же? — обиделся Володька и, махнув рукой, вошёл в библиотеку.

— Не обращайте внимания, он всегда такой, — женщина, сияя улыбкой, оглядела меня. — Заходите. В дверях знаний не стоим, а входим.

Я вяло улыбнулся и прошёл следом.

— ДА НОГИ ХОТЬ ВЫТРИ!

— Володька, ЦЫЦ!

Володька насупился, обхватил себя руками и, бухтя что-то себе под нос, вышел на крыльцо.

Я, пока эта сцена происходила, огляделся.

Опрятно. Бежевый линолеум под ламинат. Стены и потолок из светлых пластиковых блоков… точно в школу вернулся. Да, точно — и свет такой, как в классах был. Люминесцентный (до сих пор не пойму, как это сложное слово пишется). Перед читальным залом над проходом слова Пушкина: «Чтение — вот лучшее учение». И не поспоришь.

— ВОЛОДЯ, ДВЕРЬ ЗАКРОЙ, СИГАРЕТКОЙ ТЯНЕТ! — крикнула из читального зала женщина.

Дверь хлопнула.

Я прошёл под словами Пушкина. Перекрестился смеха ради.

Читальный зал оказался небольшим. В одну стену книжные полки. Семь ярусов… всё по буквам расставлено. Справа у окна стоял стол, из которого торчал монитор. Даже кулер с водой был.

— Вы же не местный, да?

Женщина заговорщицки подмигнула, заставив мои глаза остановиться на ней.

Я почесал затылок.

— Да, сразу видно. Дайте угадаю… москвич?.. Что, из Питера?.. Иркутск? — с каждой попыткой библиотекарша грустнела в голосе. — Улан-Удэ?..

— Новосибирск.

— А-а… добро пожаловать! Сибиряков мы любим! — поправила манжет на блузке. — Какую книгу ищете?

— Да, в общем-то, никакую… — я заметил, как библиотекарша изменилась в лице. Включила подозрительность. — Я ищу человека… гхм… писателя.

— На полках все писатели. Графоманов мы не держим.

— Да понимаю, но мне нужен писатель, который живёт здесь.

Дверь в библиотеку открылась, и Володька прокричал:

— Я В ГАРАЖ, ЛЮДКА!

Хлоп. Снова тишина.

— Писатель, который здесь живёт… — библиотекарша зашла за стойку с компьютером, но к клавиатуре не притронулась. — А с чего вы взяли, что у нас есть писатель?

Врать мне не хотелось, и я ответил, не подумав:

— Знаю это… и хочу обучиться у него.

— А-а… ммм…

Когда прошло секунд тридцать, а Люда так и продолжала мягко покачивать головой, я всё же переспросил:

— Так вы знаете, где он живёт?

— Адрес я не могу вам дать.

У меня в желудке хлопнула петарда.

Немного помолчав, она добавила:

— Но передам ему, что вы его ищете. И если он сам захочет — он с вами свяжется.

Почувствовав надежду, я засуетился в поисках ручки:

— Вот, запишите название моего отеля…

— Не стоит. Он сам вас найдёт.

Оу… вот как.

Я поблагодарил Людмилу, откланялся и пошёл на выход. Открыв дверь, я, видимо, косяком зарядил деду по уху. Тот ойкнул и свалился на крыльцо. Володька меня тремя слоями трёхбуквенного слова покрыл.

Помогаю ему встать:

— Я думал, вы в гараж ушли…

— Я И УШЁЛ! Но потом… — было слышно, как хрустнули его колени. — Передумал. — И выпятил вперёд подбородок с седой растительностью.

— Ещё раз извините.

— Замучаешься извиняться, молодёжь… — дед махнул рукой и достал папироску, запрятанную за ухом. Папироска помялась. — А вот это обидно.

Я, чтобы не покрыться четвёртым слоем, свалил быстро-быстро… и отправился туда, куда стекались все туристы. К Тринадцати столбам. Что бы это ни значило.

Глава 14

Почему их было тринадцать — я не знал… узнать не успел. Глазел.

Вид волшебный открывался. Столбы, как воткнутые копья, громоздились почти у обрыва, а под ним раскинулся папа Байкал. Величественный. Всё понимающий и терпеливый.

Все столбы стояли нарядные, обвязанные пёстрыми верёвками. На ветру верёвочки шелестели узловатыми краями. Вокруг толкотня. Туристы землю вокруг вытаптывают, фотографируются. Кто подальше, с вытянутой ладошкой — «сфоткай, типа держу». Кто ближе, обхватив один из столбов — «сфоткай, типа обнимаю». Я тоже подошёл… чем хуже. Руку в карман сунул, телефон оттопырил, улыбочку на морду натянул и щёлкнул. Фотку Жеке отправил. Чтобы ракурс не портить остальным… отошёл к обрыву.

Что-то в этом месте было… не описать словами. Эзотерики бы нарекли «местом силы». Я не против, хоть и не эзотерик. Сила так сила. Свободным себя чувствуешь, и хорошо так.

Может, Байкал так действует? Или цепь зелёных холмов по ту сторону? Не знаю… говорю же — не эзотерик. Чакра моя замылилась. Я из тех, кто в слово «красиво» умещает все соцветия и полутона. Красиво, правда.

Помню, читал, что Байкал — самое глубокое и чистое озеро в мире. Хотя в него впадает 330 рек… чудо-рачки, обитающие в его водах, работают не покладая рук… или что там у них — щупалец?

Выбрав клочок не вытоптанной земли, сажусь на травку.

Интересно… А может, дело в месте? Писатель этот… как его… Алексей Петрович… не просто так остался тут жить. Понимает, значит, как место на творчество влияет? Я вот пишу с 2021 года, и всё, что наблюдаю из окна — это серые скелеты многоэтажек. Бездушные коммуналки с купленными в кредит плазменными телевизорами.

Сам был таким. Помню, как в 18 лет… после работы заходил в пивнушку, брал тёмного нефильтрованного, пакет чесночных гренок и пачку сигарет. Иногда рыбку брал копчёную, завёрнутую в газетный лист.

И домой, к нелюбимой жене…

И так каждый день.

В 18 лет.

С утра до вечера — смазанные рабочие будни. С вечера до ночи — пиво, гренки и телек. До тумана в голове. До приятного отупения. Пепельница полная окурков. Жёлтые от никотина пальцы. Пролитое пиво на журнальный столик. Шелуха от семечек. Вот и весь я. Как говорится, мой бэкграунд. Скудный… никудышный… И как из этого писатель вылупился — не пойму.

С Байкала ветер подул… заершился… рябь по воде пробежала…

Головой махнул, вытряхивая из темницы воспоминаний те события. И всё же никуда от них не деться… Я — это я. Со всем тем неприглядным дерьмом, с которым жил и мирился. С которым шёл бок о бок. Пока жизнь вылепляла из меня то, кем я стал в 34 года.

Сел по-турецки, спину выпрямил.

А что, если бы я к писательству раньше пришёл? Не в 29 лет, как случилось… а, скажем, в 18? Эх… если бы да кабы…

Солнце выглянуло из-за туч… осторожно лучики пульнуло на макушку. Пригрело… Хорошо-то как…

Может, мне не писатель опытный нужен, а психолог?.. Проблемы же во мне. В уверенности. В самоопределении. Проблемы сорняком поросли… выкорчевать бы их… да не знаю, с какой стороны взяться.

Назад отклонился… на локти опёрся, подставив шею лучам.

Спасибо тебе, Байкал… Ветер мудрый зашуршал в ушах намёками — вот я и понял первопричину своих невзгод.

Чёрт с тобой, дед! Даже если ты на меня выйдешь, я сам поучусь уму-разуму. У ветра, у озера… И, глядишь, сам до истины окольными путями дойду. Может быть…