— Один! — крикнул Шершень.
— А вас сколько?
— Двое.
— Ножи есть?
— Есть! — крикнул он.
— Давай, выкидывай в люк всю амуницию.
— Ты нас сам-то не загасишь?
— Не боись. Грех на душу не возьму.
Шершень бросил наверх ствол. Потом кинул свою финку и мою.
— Всё что ли? — крикнул дед.
— Всё, батя, вытаскивай.
Мужик снова пошёл прочь.
— Эй! — заорал Шершень.
— Не базлай! — одёрнул его дед. — За стремянкой пошёл.
Вскоре он действительно вернулся и наклонился над ямой. Лица его было не разглядеть.
— Кто такие? — спросил он.
— Беженцы, — ответил я.
— Куда бежите, беженцы?
— В Новосибирск. Там поселение для выживших.
— Для выживших? Смотрите-ка. А откуда сами-то?
— Из Ленинска.
— Из Ленинска? — переспросил он. — И что? Пешком, что ли, дошли?
— Да почему пешком-то? — ответил Шершень. — Ехали на машине, потом бензин кончился. На заправках молчуны кругом. Вот пошли посмотреть, можно ли тут у вас разжиться бензинчиком.
— Где машина-то?
— У моста.
— Так это почитай десять километров отсюда.
— Ближе ничего не было.
— Ну, ладно... Давайте, потихонечку. По одному, чтоб я руки видал!
Он отступил от ямы. Тут же вниз опустилась стремянка.
— Давай, Кум. Ты вперёд, я замыкаю.
Кряхтя от боли в ноге и в груди, я поднялся по лестнице. Дед стоял с двустволкой и держал меня на мушке.
— Вылезай, вылезай, — кивнул он. — Вставай вот здесь.
С другой стороны ямы стояли двое молодых, здоровых амбала. Небритых, заросших. Рожи были сытые, глазки маленькие. На парнях были майки-алкоголички. На плечах красовались татуировки.
— Давай, давай, чего стоишь? Выползай, касатик. Второй, тоже вылазь, не спи.
Лестница застучала, и из ямы появилась голова Шершня.
— Смотри-ка, какие путешественники, — хмыкнул дед и кивнул двоим из ларца одинаковым с лица. — Говорят, не разбойники. Только ты наружи их посмотри.
— Ага, ты, старый, сам в зеркало-то давно гляделся? — ощерился Шершень.
— Так, парни, встали ровненько…
Белобрысые держали в руках ружья.
— А чё за дела? — рассердился Шершень. — Батя, всё ж нормально.
—Не кипишуй, сынку. Всё щас проверим и отпустим, — хмыкнул дед. — Идите за мной. В здание.
Подул лёгкий ветерок и принёс запах свинарника. Двери были сбиты из грубых досок, а масляной краской прямо на стене было написано: «Борька». Борька захрюкал.
— Так, встали. Руки в гору.
— Батя, ну ты вертухай в натуре, — усмехнулся Шершень, и в этот момент мне прилетело по затылку.
Долбануло со всей силы. Свет погас. Я отрубился.
+++
Когда я очнулся, болело всё. И грудь, и нога, и голова, и шея, и поясница. Воняло вообще жесть. Я пошевелился, пытаясь понять, где нахожусь. Подо мной были грубые доски. Во рту стоял вкус металла и желчи. Всё пересохло, хотелось пить. Опустились сумерки. Я попытался подняться, застонал и захрипел. Нащупал что-то мягкое рядом, повернул голову. Это был Шершень. Он лежал с вывалившимся языком. Я толкнул его в плечо.
Он тихо застонал.
— Николай Петрович, — едва шевеля языком, проговорил я.
Тут же рядом кто-то захрипел и заорал, затопал.
— Свинья, — прошептал Шершень, открывая глаза.
Да, это был не молчун, а хряк. Борька. Он возмущённо и громко захрюкал.
— Сука, дед! — добавил Петрович. — Лопатой отоварили.
Пошатываясь и хватаясь за толстые железные прутья, я встал на ноги. Мы находились в клетке. Реально, в железной клетке, установленной в углу свинарника. Борька, услышав меня, заорал.
— Голодный падла! — проскрипел Шершень, тоже поднимаясь на ноги.
Поднявшись, я глянул в оконце, за ним можно было разглядеть только красное заходящее солнце.
— Охренеть, Николай Петрович! — скривился я.
— Вот и верь после этого людям. Да, Кум?
Он попытался сплюнуть, но не смог, во рту всё пересохло.
— Э-э-э! — заорал Шершень — Эй, твари конченые! Сюда!
В ответ раздалось лишь хрюканье и визг хряка. На двери клетки висел здоровый гаражный замок. Не классический висячий, а такой, со стержнем, вставляемым сбоку.
— Давай, Николай Петрович, покажи чудеса. Ловкость рук и никакого мошенства.
— Я тебе Остап Бендер что ли, замки ногтем открывать? Хоть бы проволочку какую…
Он обшарил карманы. Осмотрел даже пуговицы, но ничего подходящего не обнаружил.
— Глянь, что у тебя, — кивнул он. — Может, пинцет какой или булавочка? Хотя какая нахрен тут булавочка…
Он схватился за дверь и начал её трясти. Но сварена она была на совесть из толстых арматурных прутков, выкрашенных белой известью и с мощными петлями. Устав, он опустился на дощатый пол и привалился к задней стене, сложенной из шлакоблока.
— Ну-ка, Кум… — вдруг воскликнул он, подскочил и начал простукивать кирпичи. — Сейчас как в «Тайне замка Морисвиль» нажмём на кирпичик, и дверь откроется…
Не открылась.
— Сука, — прохрипел Шершень и снова уселся на пол. — Кум, ты мочу когда-нибудь пил?
— Слышь, Николай Петрович, чё за прихваты? Тюремные.
— Да ладно, — скривился он, — никого же нет. Только ты да я. И Борька. Да, Борька?
Боров снова встрепенулся и заорал.
— Но ему веры нет, — помотал головой Шершень. — Продаст, тварь. Свинья в натуре… Слыш, Кум, я бы сейчас и мочи выпил. Только куда налить-то?
Солнце клонилось всё ниже, окрасив оконце в огненно-красный цвет. Сумерки сгущались, тянуло прохладой. Полетели комары и мошка. К нам никто не шёл. А Борька никак не мог успокоиться и орал.
— Голодная тварь, может и человека сожрать, — заметил Шершень. — Видал, какой здоровый?
— Это все сказки… — ответил я.
— Может и сказки. Только я своими глазами видел, как три такие твари Галямыча схомячили. Он, правда, щуплый был дрыщ, не то что мы с тобой…
Мы помолчали.
— Что делать-то, Кум? Гнилая ситуация.
— Да ладно, брат, — хмыкнул я. — Тебе ж не привыкать.
— Чего? — ощерился Шершень.
— Ну ты, я так понимаю, и бывал в ситуациях и похуже.
— Допустим, — недовольно сказал он.
— Я тоже, — кивнул я. — Раз сейчас мы с тобой ничего не можем предпринять, значит, надо экономить силы. Закрой глаза и спи. Потому что по утру, чую, они нам понадобятся.
Он помолчал, а потом крикнул:
— Борька, тварь, заткни пасть!
Ночь тянулась долго. Я постоянно просыпался, впадал в тяжёлое забытье и снова открывал глаза. Звенели комары, Борька возился всю ночь и, кажется, всю ночь бился, пытаясь выбить дверь своего вольера. Похоже, запах еды не давал ему покоя. И он не давал покоя нам.
+++
— Ну что, касатики?
Дед пришёл поутру со своими белобрысыми молодцами. В руках у парней были ружья. А у деда — моя «Гюрза».
Мы сидели на досках, привалившись к прохладной стене.
— Поспали?
Мы молча смотрели на него. Состояние было, честно говоря, хреновым.
— Ну, вставайте! — Помахал пистолетом старый хрыч. — Сегодня у Борьки пир будет, как бы не обожрался с голодухи.
Парни заржали.
— Короче, не обессудьте, ребятки, — развёл он руками. — Времена такие, веры нет никому. Так что лучше чужаков держать под замком.
— Чего пожрать не дали? — спросил Шершень.
— Жратву по нынешним времена заслужить надо.
— Воду тоже?
— Воду сейчас дадим. Дадим. Не бойтесь, парни, мы вас тут держать не будем. Отпустим. Нам проблемы не нужны.
