— Правильно, — кивнул старик. — Поэтому пойдем вместе. Я — старый вояка, вхож в некоторые дома. А ты — мой племянник. Провинциальный, но с амбициями. Хочешь представить графине проект реставрации старого особняка. Ну или что-нибудь такое. Там что-нибудь придумаем.
Я задумался. План был безумным. Авантюрным. Рискованным до невозможности.
— А одежда? На бал так не пойдешь.
— Это верно! — рассмеялся старик. — В больничных халатах точно не пустят! Но у меня знакомый портной на Лиговке есть. Должен мне. Он нас оденет с иголочки. И костюмы, и плащ, и все, что надо. Арендуем на вечер пару костюмов. Не переживай, денег не возьмет.
— Вы уверены, что хотите в это ввязаться? — спросил я, глядя на старика.
— Мне семьдесят три, — после паузы ответил Федор Ильич. — Может быть, это последнее мое путешествие и выход в свет, кто знает? Я ведь думал, что сегодня утром не проснусь. А видишь все как вышло. Ты мне жизнь спас. Я твой должник. А долги, как я уже говорил, надо отдавать.
Он хитро улыбнулся.
— Да и к тому страсть как охота Лизу увидеть!
***
Вечер опустился на Петербург быстро, как это бывает только здесь — только что было светло, и вот уже фонари зажглись, и тени сгустились во дворах. Мы сидели в палате Федора Ильича и ждали.
— Пора, — сказал старик, когда часы в коридоре пробили восемь.
— А смена караула в больнице? Рано еще…
— Ждать нет времени. Тут магия потребуется.
Я нахмурился.
— В вашем состоянии творить магию…
— Да, тяжело, — кивнул Федор Ильич, поднимаясь с кровати. — Но не невозможно. И потом, — он посмотрел на меня с хитринкой, — я же боевой маг. Нас учили работать на последнем издыхании. Когда выбора нет.
Он подошел к двери, приложил ладонь к косяку. Закрыл глаза.
— Пост медсестры в конце коридора. Она сейчас читает журнал. Если мы выйдем тихо — она поднимет голову. А если…
Он зашептал что-то — слова были незнакомые, гортанные, с какими-то шипящими звуками. Я почувствовал, как воздух вокруг начал меняться. Становиться плотнее, тяжелее.
Федор Ильич побледнел. На лбу выступила испарина, рука, прижатая к косяку, задрожала.
— Федор Ильич… — начал я.
— Тихо, — выдохнул он сквозь зубы. — Не мешай.
Я увидел, как по косяку побежали едва заметные голубоватые искры. Они текли медленно, будто нехотя, и гасли, не долетев до пола.
— Готово, — прошептал старик, убирая руку. Он покачнулся, и я едва успел подхватить его. — Все… нормально.
— Что вы сделали?
— Иллюзия, — ответил он, тяжело дыша. — Мелкая, на грани. Она будет видеть пустой коридор еще минут десять. Но нам хватит.
— Вам плохо?
— Старость, парень, — усмехнулся он, вытирая пот со лба. — Не обращай внимания. Пошли.
Мы вышли в коридор. Медсестра сидела за своим столом. Вернее, сквозь нас. Ее взгляд был пустым, расфокусированным — она видела ровный, пустой коридор, а не двух сбегающих пациентов.
Я затаил дыхание. Мы прошли мимо нее в трех метрах. Она даже не моргнула.
Лестница. Вниз. Еще один пост — охранник у выхода. Федор Ильич снова замер, снова зашептал. Лицо мага посерело, губы побелели, но он стойко выдержал момент.
Охранник отвернулся к окну, за которым ничего не было видно, кроме темного двора.
— Бегом, — выдохнул старик, и мы рванули к двери.
Свежий воздух ударил в лицо.
— Вот и все, — сказал Федор Ильич, опираясь на стену. Дышал он тяжело, с хрипом. — А ты боялся.
— Я за вас переживал.
— Пустое. — Он отмахнулся, но я видел, как дрожат его руки. — Пройдет. Дай минуту. Да вот уже и лучше. Пошли. Лиговка ждет.
Мы поймали такси — старенькую «Волгу».
Через пятнадцать минут мы вышли на Лиговке. Здесь, несмотря на вечер, кипела жизнь — горели вывески, сновали люди, пахло жареными пирожками и дешевым табаком.
Федор Ильич уверенно свернул в арку, потом во двор. Наконец мы остановились у старой, облупившейся двери с табличкой: «Ателье. Ремонт и пошив одежды».
Старик постучал — три раза коротко, два длинных.
Дверь открылась почти сразу. На пороге возник невысокий, сухонький старичок в пенсне, с сантиметром на шее и с портновскими ножницами в руке. Увидев Федора Ильича, он выронил ножницы, всплеснул руками и, кажется, даже всплакнул.
— Федя! — закричал он тонким, старческим голосом. — Федя, родной! Живой! А мне говорили, ты… ты…
— Помер? — усмехнулся Федор Ильич, обнимая старика. — Рано меня хоронить, Абрам. Рано.
— Проходи, проходи скорее! — засуетился портной, втаскивая нас в мастерскую. — Я сейчас, я мигом, чай поставлю…
— Абрам, не суетись. — Федор Ильич остановил его мягким, но твердым жестом. — Мы по делу. Ненадолго.
Портной замер, внимательно оглядел нас обоих.
— По делу, значит. — Он снял пенсне, протер его, снова надел. — Что нужно?
— Два костюма. На вечер. Самых лучших. На меня и на парня. В аренду, до завтра.
Абрам перевел взгляд на меня, окинул профессиональным взглядом, прищурился.
— Мальчик стройный, плечи широкие. Сорок восьмой, наверное. Рост… второй, нет, третий. — Он обошел вокруг меня, цокая языком. — Хорошая фигура. Жалко, что не мой клиент.
— Абрам! — притворно строго сказал Федор Ильич.
— Все, все, молчу. — Портной развел руками. — Для тебя, Федя, все что угодно. Есть пара фраков, есть смокинги. Для молодого человека — что-нибудь помоложе. И ботинки дам, и рубашки, и запонки. Все дам.
— Я знал, что ты не подведешь.
Абрам вдруг остановился, посмотрел на Федора Ильича с какой-то отцовской нежностью.
— Ты когда в последний раз ко мне приходил, Федя? — спросил он тихо. — Лет десять назад? Пятнадцать? А я тебя помню. Помню, как ты меня от погрома спас. Как своих солдат прислал, чтобы мою лавку не разграбили. Помню.
— Это давно было, — мягко ответил Федор Ильич.
— Для меня — вчера. — Абрам махнул рукой. — Ладно, не будем о грустном. Идемте, мерки снимем. У меня все готово будет через час. Посидите пока, чайку попейте.
Мы прошли в маленькую комнатку, заваленную тканью и журналами мод. Абрам хлопотал вокруг нас, как наседка вокруг цыплят. Поправлял воротнички, одергивал пиджаки, придирчиво осматривал каждую складку.
— Федя, ты посмотри, — пробормотал он, отходя на шаг и любуясь результатом. — Как влитые. Как будто для вас шил. А для молодого человека… — Он цокнул языком. — Красавец. Настоящий красавец.
Я посмотрел на себя в большое, в полный рост, зеркало и не поверил своим глазам.
На мне был идеально сидящий черный фрак с атласными лацканами, белоснежная рубашка с крахмальным воротничком и шелковый галстук-бабочка. Запонки — серебряные, с крошечными сапфирами — поблескивали в манжетах. Брюки с идеальной стрелкой, лакированные туфли, в которых нога чувствовала себя как влитой.
— Черт возьми, — выдохнул я.
— Именно, — усмехнулся Федор Ильич, поправляя свой галстук. — Абрам в этом деле спец!
Федор Ильич выглядел не менее внушительно. Черный фрак сидел на его сухой, подтянутой фигуре с той идеальной посадкой, которая бывает только у дорогой, индивидуально сшитой одежды. Седые усы аккуратно расчесаны, волосы зализаны назад, и весь он вдруг превратился из больничного старика в боевого офицера, каким был, наверное, сорок лет назад.
— Абрам, ты волшебник, — сказал Федор Ильич искренне.
Старый портной расцвел.
— Я мастер. А мастерство — оно дороже любой магии. Магия может подвести, а хороший крой — никогда.
Федор Ильич подошел к зеркалу, оглядел себя с разных сторон. Кивнул.
— Заходи, Федя. Не пропадай еще на десять лет. — В голосе портного послышалась грусть.
— Зайду, обещаю.
Абрам протянул нам два теплых пальто — тонкого сукна, с бархатными воротниками, явно не из дешевых.
— Вечер холодный. А вам еще ехать. — Он помолчал. — Удачи вам, ребята. Чего бы вы там ни задумали.
Мы вышли на улицу. Лиговка гудела вечерней жизнью — спешили прохожие, светились вывески, пахло жареными каштанами из уличной палатки. Я поймал на себе несколько заинтересованных взглядов — в этом пальто и при таком костюме я явно выбивался из обычной толпы.
— Ну что, парень? — Федор Ильич повернулся ко мне, запахивая пальто. — Готов?
Я глубоко вздохнул.
— Готов.
— Тогда — вперед. — Он поднял руку, останавливая таксиста. — А теперь — на бал!
Глава 4
Особняк Виктора Анатольевича Зарена располагался на Английской набережной, в самом сердце старого Петербурга. Трехэтажное здание в стиле позднего классицизма с колоннами и лепниной стояло в ряду таких же особняков, принадлежавших когда-то знатнейшим фамилиям империи — Юсуповым, Строгановым, Шереметевым. От соседних его отличала лишь едва заметная, почти неразличимая простым глазом дымка магической защиты, которая дрожала в воздухе, как марево над раскаленным асфальтом.
Из окон открывался вид на Неву, широкую и серую в этот пасмурный день. Напротив, на другом берегу, высились стены Петропавловской крепости, а чуть левее золотился шпиль Адмиралтейства. Место было престижным, дорогим и очень неудобным для тех, кто хотел бы застать архимага врасплох — набережная просматривалась отовсюду, а каждый прохожий попадал в поле зрения десятка охранных артефактов.
Внутри особняк поражал контрастами. Парадная лестница из белого мрамора вела в залы, где принимали официальных гостей, — там все было чинно, богато, но без излишеств: старинная мебель, картины фламандской школы, тяжелые портьеры. Но стоило свернуть в боковой коридор, как начинался другой мир.
Там, за неприметными дверями, скрывались лаборатории, библиотеки и ритуальные залы, где Зарен проводил свои самые темные эксперименты. Стены здесь были покрыты рунами, полы исчерчены защитными кругами, а воздух пропитан крепким духом алхимических реактивов. Говорили, что в подвалах особняка находятся пыточные подземелья, но никто из живущих этого не подтверждал.
Архимаг вошел в коридор своего дома, сбросил плащ на руки бесшумно возникшему слуге. Приказал подать чай через полчаса, а до этого времени не беспокоить.
Поднялся к себе в кабинет.
В его кресле, за его столом, развалившись с таким видом, будто всю жизнь здесь просидел, располагался старик.
Григорий Черный.
На полу, прямо перед столом, была начертана многоконечная звезда — сложная, пульсирующая тусклым багровым светом. От нее тянуло той самой древней, черной магией, которую Зарен помнил еще с юности. Учитель восстанавливал силы. Питался энергией из самой ткани реальности.
— Явился, — не открывая глаз, произнес Григорий. Голос его звучал глухо, с металлическим оттенком. — Как прошел Совет?
Зарен шагнул в кабинет, жестом отослал слугу. Дверь закрылась.
— Все идет по плану, — ответил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Вопрос об инспекторе поставлен. Решение отложили, но, думаю, вопрос скоро решится.
— Скоро, — усмехнулся Григорий, открывая глаза. Они горели тем самым багровым огнем, что и в Заболотье. — Ты всегда умел ждать, Виктор. Но сейчас не время для долгих игр.
Зарен нахмурился.
— О чем ты?
Виктор не мог привыкнуть к новому обличию учителя — простоватому старосте деревне, поэтому не мог и говорить ему уважительно «вы», невольно перейдя на «ты». Впрочем, Черному, не обладающему утонченной натурой, было все равно.
Григорий медленно поднялся из кресла. Звезда на полу погасла, отдав последнюю энергию. Он подошел к Зарену вплотную — маленький, щуплый старик в чужом теле, но с такой силой, что у архимага перехватило дыхание.
— О мальчишке. О Николаеве.
— Что с ним?
— Его нужно убить, — просто сказал Григорий. — Чем быстрее, тем лучше.
Зарен отступил на шаг, пытаясь осмыслить услышанное.
